Вместо этого снова шла в ванную, мыла голову в хорошо вспененной воде, накручивала волосы и потом сушила их перед зеркалом электрическим феном.
В тот год мне стукнуло пятьдесят. Это был 1967 год. Но все давали мне на пятнадцать лет меньше. Если бы не дырка в передних зубах, портившая улыбку, то я бы еще вполне могла сойти за хорошенькую женщину.
Вечером ужинали вместе: Бирманка, Отелло, Эрколетто, Испанка, старичок Итало и я. Пили пиво, шутили, смеялись; жили уютно.
Ночью намотавшийся за день Эрколетто сразу же засыпал. Я же, бездельничая целый день, требовала утех. И так я его теребила, так ласкала, что в конце концов он уступал моим ласкам. И тогда я, счастливая и удовлетворенная, засыпала.
Через несколько месяцев такой жизни я начала скучать. Просыпалась я с петухами. Слонялась по дому, и если прежде это меня радовало, то теперь я задыхалась от скуки. Осточертело принимать ванну, прискучило заниматься волосами, сушить их феном. Ухаживать за ногтями на ногах стало непереносимым трудом, от чтения комиксов воротило, от радио вяли уши.
Скука меня одолела, и я сама стала нестерпимо скучной. Разыгрывать барыню опротивело, я уже с трудом переносила запах натертых полов, чистых скатертей; журчание воды в ванной действовало мне на нервы, от тишины в доме, когда все уходили на работу, болела голова.
И вот однажды вечером я сказала Эрколетто:
— Знаешь, с завтрашнего утра я хожу вместе с тобой.
— Как так, — удивился Эрколетто, — разве не ты хотела сидеть дома и заниматься только хозяйством?
— Да, — говорю, — но я передумала. Видно, я не рождена быть домохозяйкой. Я подыхаю с тоски.
И со следующего дня я стала ездить за маслом вместе с Эрколетто. Я грузила банки с маслом в машину, ходила по тратториям, договаривалась о цене, получала деньги, возвращалась на масличный заводик, всегда начеку, чтобы не попасться в лапы полиции. Словом, я зажила прежней своей жизнью, и скука рассеялась как дым.
* * *
На деньги с перепродажи масла мы сняли однокомнатную квартирку в районе Боргата Алессандрина. В доме не было воды, но электричество было. Не было и настоящего сортира, а выгребную яму хозяева оставили нам переполненной.
Я говорю им:
— Хоть бы почистили немного!
За квартиру они заломили пятнадцать тысяч лир в месяц.
— Если не нравится, — говорят они, — ищите другую.
Пришлось согласиться.
Вскоре после переезда выгребная яма заполнилась до краев, и вонь проникала даже в дом. А вместе с вонью появились мухи и мыши.
Мыши стали настоящим бедствием. По ночам они делали набеги на дом и пожирали буквально все. Уж не знаю, как они исхитрялись открывать даже холодильник. Приподымались на задние лапки и то ли хвостом, то ли зубами открывали тяжелую дверцу и все сжирали.
Я говорю:
— Эрколетто, надо очистить яму, не то мыши и нас сожрут.
— Да-да, — говорит, — завтра я приведу друзей, и мы вместе вычистим.
Но друзья все не шли, а вонь становилась все нестерпимее.
После обеда, в три часа, мы встречались с Отелло и Бирманкой в баре у Порта-Маджоре. Оттуда все вместе отправлялись за маслом. Потом до самого вечера мы разъезжали и торговали им. В восемь часов подсчитывали и делили барыши.
Я недолюбливала этих двоих. В глаза они еще сдерживались, а за глаза говорили обо мне гадости. Они хотели меня с Эрколетто поссорить, чтобы втянуть его во всякие жульнические махинации.
Я их не устраивала, потому что характер у меня был независимый. Эрколетто же был сущий ребенок, слабовольный, готовый подчиняться кому угодно и дать вовлечь себя во что угодно. Мужества и даже изворотливости ему не занимать, но он глуповат. И вот, чтобы держать его на поводу и делать все по-своему, они старались нас разлучить.
Я говорю Бирманке:
— Мало того, что вы заставили Эрколетто бросить меня, пока я мучилась в тюрьме, вы еще не довольны! А я-то дура, сидя за решеткой, мечтала об этом изменнике!
И это сущая правда. Я проводила бесконечные дни, приклеившись к решетке Ребиббии. Я чуть не свихнулась, разглядывая всех прохожих в надежде, что вдруг он все же придет меня навестить. И все потому, что первое время он приходил под окна тюрьмы, чтобы помахать мне рукой. А потом сгинул вовсе. Но Бирманка не переносила никаких попреков. Чуть что — сразу в драку.
— Ты, — говорит, — слишком много болтаешь, я тебя проучу!
Так мы сцепились.
Бабища она была здоровенная, куда плотнее меня, властная, драчливая. Вот уже тридцать лет, как занимается всякими жульническими проделками вместе со своим Отелло. Ни она, ни ейный муженек в жизни никогда не работали. Хотя у них есть и «фиат-1100», и свой дом. При этом они никогда не попадали в тюрьму. Всегда-то они подставляли под удар других, а сами выкручивались.
Так вот, сперва она двинула меня кулаком, потом сняла туфлю и огрела по голове каблуком. Тут я света не взвидела, схватила камень и трахнула ее по физиономии.
Ее муженек помчался за подмогой. Вскоре вернулся с дружками. Среди них был один цыган, высокий, толстый, работавший статистом на киностудии. Богатый, дает деньги в рост, из расчета сто пятьдесят за сто.
Я знавала жену этого цыгана, познакомилась с ней в Ребиббии. Кстати, она в свое время мне и сказала:
— Если тебе потребуются деньги, мой муж сможет одолжить.
Сперва я отказалась, сказав, что вряд ли смогу их вернуть. По потом мне потребовались деньги на адвоката, и я попросила ее замолвить за меня словечко перед мужем, чтобы тот дал мне сто тысяч лир. Через два дня она принесла деньги, При этом сказала:
— Муж велел передать, чтобы в среду, шестнадцатого, ты пришла в бар «Везувий» в вернула ему деньги.
Делать было нечего, и я согласилась. Тем более что я выходила из тюрьмы и надеялась к среде раздобыть нужную сумму.
Но к той среде я не смогла раздобыть ни одной лиры. Как ни крутилась, ничего не вышло. Пришлось пообещать вернуть деньги в следующий понедельник.
— Нет, — говорит он, — в понедельник не пойдет. Плати сегодня.
Я взмолилась:
— Сегодня, — говорю, — у меня ни гроша, а вот в понедельник, клянусь, отдам все сполна!
Он скрепя сердце согласился. Но пригрозил:
— Если в понедельник денег не будет — нож в спину. Так и знай!
Я поднатужилась и к