Глава IV. Путешествие из Ляояна в Восточный отряд генерала Засулича с 16 по 21 апреля
16 апреля я выехал из Ляояна по большой этапной дороге на г. Фынхуанчен – г. Шахэдзы (последний на р. Ялу). На первом переходе заболела одна лошадь, на следующем пришлось бросить другую, совершенно обезножившую, и купить новую. Ввиду такого состояния моих коней я не мог делать более 30—40 верст в сутки и подвигался вперед довольно медленно. Странно, что уже по этапам ходили слухи о наступления японцев к Ляояну, и царило довольно тревожное настроение; рассказывали даже, что разъезды японской кавалерии появились чуть ли не под самым Ляояном; коменданты этапов не советовали ехать отдельно от почтовых эшелонов, но следовать таким советам было невозможно, потому что движение арбяной почты происходило слишком медленно, и, как только я привел в порядок свой конский состав, так поехал уже отдельно и самостоятельно. С другой стороны, ничто не указывало на какую-нибудь опасность, потому что ускоренно развивались этапные учреждения, собирались громадные запасы продовольствия, открывались рестораны, лавки, бани, а по всей дороге тянулись сплошными линиями бесчисленные интендантские арбяные транспорты с китайскими погонщиками.
20 апреля я прибыл на этап № 4, в деревню Туинпу, где застал полное смятение и суету. Мне сообщили, что 18-го числа на р. Ялу произошел крайне неудачный для нас бой, и отряд отступает. Войдя в отведенное для проезжающих офицеров помещение, я увидел лежавшего на койке артиллерийского штаб-офицера (подполковника Гусева) и при нем доктора; по-видимому, это был раненый. Доктор немедленно ушел, и я поспешил подойти и выразить свое сочувствие герою – первому, которого я имел честь встретить на театре военных действий. Я приблизился к нему с чувством благоговения. Он заговорил очень быстро и довольно несвязно, но сущность относительно длинной речи могла быть резюмирована так: «Произошел ужасный бой; нас расколотили вдребезги; генерал Засулич, вероятно, отрезан, и к нему попасть уже нельзя. Я контужен в голову и в ногу, оставил свою батарею – собственно 6 орудий, потому что 2 орудия были выделены; вообще же вследствие контузии мне отшибло память, и я все очень плохо помню». Этот рассказ не произвел на меня впечатления, ибо с первых же слов я заметил Гусеву, что не понимаю, как он не помнит хорошо, где его контузили и что сталось с его батареей, а между тем знает, что весь отряд разбит и начальник отряда отрезан. Оставив этого типа, я пошел искать на дворе этапа кого-нибудь, кто мог бы дать мне более точные сведения о случившемся в Восточном отряде. В одной из фанз я нашел целое общество врачей и студентов Красного Креста, по-видимому, из отряда, бывшего при сражавшихся войсках; эти тоже начали рассказывать какие-то странные происшествия; было ясно, что они ничего не знают, а просто откуда-то поспешно ретировались. На мой вопрос, нет ли кого-нибудь, кто собирается ехать в г. Фынхуанчен, раздался смех и восклицание: «Ну, нет, благодарим покорно, туда ехать желающих не найдется». Я хотел продолжать расспросы, но ко мне подошел молодой человек в студенческой форме и заявил, что он едет в Фынхуанчен. Опять послышался дружный смех. Юноша отрекомендовался студентом Владивостокского Восточного института, исполняющим обязанности переводчика китайского языка при генерале Засуличе. На вопрос, почему же он не в штабе отряда, он, конфузясь, сознался, что, обезумев от страха, предался бегству. И действительно, вскочив на собственную лошадь начальника штаба, он сделал сразу не менее 120 верст, что впору хорошему кавалеристу. Вот что значит испугаться! Конечно, не обвиняю статского молодого человека, заразившегося общей паникой и очутившегося