И вот только 9 апреля, т.е. за неделю до Тюренченской катастрофы, импровизованное случайное начальство со своим импровизованным органом управления – штабом – приняло руководство над импровизованным отрядом и начало готовиться разыграть операцию в расстоянии 200 верст от ближайших резервов и от центра командования войсками, сосредоточиваемыми на театре военных действий. Надо было иметь особенное доверие к избранному генералу, а, по существовавшему порядку в нашей армии, и к приставляемой к нему няньке Генерального штаба, для того, чтобы послать их на такое рискованное дело, в котором нельзя было не предоставить самой широкой инициативы и самостоятельности. Ляоян был соединен со штабом Восточного отряда телеграфом, но протянутая на 200 верст по полувраждебной стране проволока всегда могла быть случайно или намеренно перерезана в самую нужную критическую минуту, а следовательно, командовать из Ляояна генералом Засуличем в Шахэдзы Куропаткин, конечно, не мог. Новый начальник ехал в неведомую ему и его штабу местность (считаю, что Орановский не бывал раньше на р. Ялу, а если я ошибаюсь, то его ответственность за Тюренчен еще усугубляется), к незнакомым ему войскам, с импровизованным органом для приведения в исполнение своих предначертаний, и в такое время, когда противник уже совсем приготовился к наступлению (генерал Мищенко уже давно отошел под напором японцев, ведя их на хвосте своей кавалерии). Вступление в командование при такой обстановке было нелегко, а следовательно, повторяю, вероятно, Куропаткин высоко ценил как Засулича, так и Орановского.
С 9 по 18 апреля прошло 8 суток, но, по всем данным, ни новый начальник отряда, ни его помощник – начальник штаба – не проявили никакой деятельности; они воспользовались номинально своим правом командования, но не исправили кордонное расположение на р. Ялу, не усилили разведку, а предоставили все на волю Божию: что будет, то и будет. Однако казалось, было время на что-нибудь решиться, так как японцы не дремали и по всем признакам готовились к переправе. У людей, стоявших ближе к делу (я говорю про генерала Кашталинского и подполковника Линда), сложилось уже если не убеждение, то предчувствие, что удар последует решительный, и они склонялись к отступлению без упорного боя, но новые заправила не хотели брать на себя ответственность уходить без сопротивления, и поэтому Засулич отдал роковой приказ: «держаться». Можно и иногда должно отдать приказ не только держаться, но драться до последней капли крови, умирать на позиции, но это должна оправдывать обстановка и результаты. При мне за обедом как-то Засулич получил сочувственную телеграмму от москвичей – патриотов, восхвалявших доблесть наших войск под Тюренченом, и с апломбом, прочитав вслух депешу, сказал: «Видите, господа, нельзя было отступать: боя требовало общественное мнение России». Громкая фраза, пустые слова, и как они были жалки в устах позорного героя; ими высказал он свое ничтожество и нечестность. Ради чего он приказал держаться на позиции ничтожной горсти храбрецов? ради того, что имел право это сделать, как начальник; но на чем основано было его распоряжение? знал он, какими силами будут атаковать японцы? – нет; принял ли он меры к сосредоточению своих сил? – нет; наметил ли он направление, куда японцы нанесут главный удар? – нет; имел ли он наготове войска для прикрытия отступления? – нет; обеспечил он себе возможность управления и руководства боем? – нет. Если мне скажут, что все это голословные обвинения, то я докажу, что они верны, что все мои «нет» существуют.
1. Неведение сил противника явствует из того, что Засулич позволил задавить сперва 3, а потом 6 батальонов.
2. Неведение места главного удара явствует из того, что все наши силы были разбросаны, и именно у Тюренчена мы были слишком слабы.
3. Непринятие мер к сосредоточению войск следует из того, что только 3 батальона поддерживали тоже 3 батальона, а даже ближайшие части участия в бою не принимали.
4. Необеспечение флангов доказывает ход боя – выход японцев не только во фланг, но и в тыл нашей позиции; положим, один полк ушел по инициативе своего командира и тем поставил другие в критическое положение, но если бы этого и не случилось, то все-таки целая японская дивизия должна была нас охватить, благодаря неумелому занятию нами позиции.
5. Неприкрытие отступления следует из того, что отряд почти бежал: обозы подверглись настоящей панике, а все остальное шло возможно скорее, не помышляя о каком-нибудь сопротивлении, и таким образом даже промахнули заблаговременно укрепленную позицию у Пьямыня.
6. Отсутствие управления боем и руководства боем есть исторический факт, потому что ни Засулич, ни Орановский не были 18 апреля на поле сражения и даже вблизи его, а первые отступили и даже участвовали в панике обозов, скакали во весь опор с вынутыми револьверами; не отдали решительно никаких распоряжений.
А если это все так, то отдача приказа Засуличем «держаться на позиции» есть преступление. Посмотрим, каковы были его последствия: в первом же столкновении с японцами мы были ими наголову разбиты; 2 славных полка расстреляны, часть людей попалась в плен (я не считаю позором в упорном бою потерять несколько человек, но под Тюренченом их было слишком много), один полк разбежался, а, главное, мы отдали до 30 орудий. Конечно, теперь, подведя итоги войны, мы знаем, что отдали врагу сотни орудий, десятки тысяч пленных, несколько броненосцев – словом, легендарное количество всяких трофеев и целое богатство всякого имущества, и поэтому отдача под Тюренченом трех – четырех десятков пушек не производит жестокого впечатления, но тогда, Боже мой, тогда ведь впечатление было ужасно; оно отразилось и прошло красной ниткой во всех наших последующих боях. Прибавим к этому, что после первого же столкновения произошло паническое бегство, хотя бы только тыловых учреждений, но все же были налицо такие факты: брошенные повозки, вещи, денежные ящики, скачущие в безумном страхе генералы, офицеры, нижние чины, неистовые крики – японская кавалерия; это безобразие было! Оно стало известно армии, японцам, китайцам, России, Европе! Русские войска бегут как китайцы, русские пушки (30) в руках японцев! Русские разбиты японцами наголову в первом сражении и отступили на 150 верст (от Шахэдзы до Фынхуанчена 85, а от Фынхуанчена до Ляньшаньгуань, где остановился Восточный