Приехав в штаб Восточного отряда, в деревню Ляньшаньгуань, т.е. в то же место, откуда я выступил с разъездом месяц тому назад, я не застал графа Келлера, бывшего на позиции. Он вернулся в 10 часов вечера, принял меня любезно, пригласил ужинать и затем повел в свою ставку, где просидел со мною в беседе полтора часа времени. Главною своею задачей я считал выяснение вопроса о способе продолжения ведения разведок противника. Лично я предлагал не ограничиваться высылкой слабых офицерских разъездов, а наступать иногда 2—4 сотнями и стараться прорвать линию сторожевого охранения, вступая в спешенный бой, или даже, не прорывая, заставлять японцев показывать, какие они могут сосредоточивать против нас в различных пунктах силы. Если же мы имели дело только со слабыми постами, то, конечно, могли бы заглянуть и за них. Разведку только офицерскими разъездами, хотя бы и добросовестно веденную пешком и такими молодцами, как Юзефович, Бровченко, Кузнецов, Карнаухов и др., я считал не достигавшею серьезных результатов, так как удавалось только определить линию сторожевого охранения противника. Помню, что тогда же высказал идею о необходимости сформирования, вместо конных, пеших охотничьих команд, или же назначения для усиленных разведок целых рот пехоты. Орановский замял этот разговор, и потом я узнал почему. Пешие охотничьи команды в полках Восточного отряда уже формировались, и существовало предположение назначить меня их начальником, с поручением производства ими деятельных разведок, но, вероятно, мое состояние в разряде штрафованных не допускало такой неосторожности, или, вернее, нетактичности.
Я предлагал Абадзиеву заняться разведкой посредством найма китайских шпионов, для чего было необходимо иметь переводчика. При Уссурийском полку имелись три субъекта, услугами которых мы пользовались в этом смысле, но все они были неудовлетворительны. Лучшим переводчиком был казак 3-й сотни, природный китаец, но он обслуживал потребности сотни, и Абадзиев ни за что не соглашался отобрать его от сотни, тем более что он был фуражиром; уже знакомый читателям по описанию воровства в 1-й сотне, мальчик-китаец был слишком молод и глуп; наконец, специально нанимаемый полком переводчик-кореец не говорил по-русски, а только мычал, и понимать его было невозможно. Непонятно зачем его держали при полку и, позволяя только обирать китайцев, платили ему огромное жалованье. Ввиду всего этого я просил дать нам переводчика из штаба отряда.
Граф Келлер разрешил предложенные мною вопросы так: он нашел, что деятельность, проявляемая Уссурийским полком, его удовлетворяет, что усиленных разведок с перестрелками он не желает, а следует продолжать высылку офицерских разъездов. Переводчика он приказал мне назначить из числа состоявших при штабе – корейца, отлично владевшего и русским, и китайским языком, причем оставил его на иждивении штаба отряда. Последняя мера казалась мне совершенно лишней, потому что полк мог нанять этого переводчика на свой счет, отпустив совершенно ненужного своего. Когда я кончил доклад по службе Уссурийского полка, то спросил графа, оставляет ли он меня в распоряжении Абадзиева. Он ответил: «Оставайтесь и, должен вам сказать, что в настоящее время у меня не предвидится для вас иного назначения». Увы, тон его слов и смысл показали, что ожидать мне было нечего: граф также считал меня в чем-то провинившимся и не желал оказывать мне доверия.
С тяжелым чувством ушел я на ночлег, к приютившему меня врачу Красного Креста Диканскому. Я познакомился с этим достойнейшим человеком на пути следования из Ляояна к Засуличу, и он почему-то особенно дружелюбно ко мне относился. Всегда буду вспоминать с благодарностью этого доброго человека, день и ночь трудившегося самоотверженно при своем летучем отряде.
На другой день нужно было разыскать и дождаться переводчика, получить на него деньги. Все это зависело от исполнительности чинов штаба, а этот достойный орган достойного Орановского отличался особою неаккуратностью, да, кроме того, любой зауряд-чиновник любил заставить почувствовать свою власть и силу, или, вернее, попрактиковать свое нахальство. Утром я уже слышал разговоры о спешном отступлении Абадзиева из Мади, но, по-видимому, серьезного значения этому отступлению не придавали, потому что на прощание граф приказал мне передать полку и его командиру благодарность за службу; ну, а за только что совершенную ретираду Абадзиева благодарить не стоило.
Я не рассчитывал доехать в один переход до расположения полка, потому что собственная лошадь сопровождавшего меня переводчика была очень плоха, но мне хотелось присоединиться к казакам возможно скорее, ввиду того что у них было дело с противником, и я надеялся на его продолжение. Ввиду сего я выбрал несколько более кружную дорогу, но без перевалов, и, вероятно, доехал бы в тот же день, так как Абадзиев находился на 15 верст ближе, чем я его оставил, но, к несчастью, я встретился с высланным им разъездом (в свой тыл – спрашивается, зачем и для чего?!). Очень хороший разведчик, хорунжий Карнаухов, на этот раз сплоховал, уверив меня, что его казаки знают кратчайшую дорогу, оказавшуюся на самом деле и не кратчайшей, а главное – с десятком самых неразработанных и крутых перевалов, так что нам почти все время пришлось идти в поводу. Бедняга страшно огорчался, бежал впереди, разыскивая деревню Чинчинзу, но привел меня в нее только ночью. Здесь мы заночевали и сошлись с другим разъездом уссурийцев под начальством патентованного разведчика штабс-ротмистра Абсеитова. Командир полка уже был им крайне недоволен, потому что он никогда не мог доложить, куда попадал со своим разъездом и какова была обстановка его действий. Теперь он сообщил мне, что был послан для розыска противника, дошел до какой-то деревни, где узнал от китайцев, что вблизи были японцы; он послал в указанное место урядника с частью казаков, а сам, считая свою задачу исполненной, пошел назад. Не имея никакого официального положения при полку, я не стал вразумлять Абсеитова, что он не только не исполнил своей задачи, но поступил довольно малодушно, что я думаю понятно всем и каждому. Я доложил то же самое на другой день Абадзиеву, выслушавшему одинаковый доклад от самого офицера, но он оставил