Так как, вследствие слухов об отступлении Восточного отряда за Хоян, настроение было тревожное, то Абадзиев немедленно решил воспользоваться разрешением базироваться на Ляньдясан и отойти вправо по следующим мотивам: 1) положение 4 сотен в Мади было довольно трудное, так как японцы могли напасть со всех сторон и вполне неожиданно; держать непрерывную линию охранения день и ночь на 12—15 верст было невозможно, и какие-нибудь 200—300 человек могли подкрасться горными тропинками и насесть на казаков, которые противопоставляли им не более 250 винтовок, имея несколько сот коней за собою; 2) наши соседи слева и справа держали с нами весьма неустойчивую связь, и рассчитывать на своевременное предупреждение о их отступлении было гадательно; 3) в случае оставления нашими войсками Хояна противник выходил нам в тыл в нескольких местах. Соглашаясь с удобством и большею безопасностью расположения в долине Мади – Тхазелин, я был против значительного отхода назад, потому что до сих пор, почти за 2 месяца нахождения нашего в Мади, японцы не сделали ни одной попытки нас потревожить (не считая случая 26 мая, которому уже сделана в своем месте надлежащая оценка); кроме того, за нами в Тхазелине стояли близко верхнеудинцы; поэтому я предложил Абадзиеву район Киуцейгоу – Чоненпен; становясь там, мы могли удерживать узел Мади, занимая его передовыми частями, а на перевале южнее деревни Киуцейгоу имели позицию; в то же время, благодаря свойствам местности и некоторому удалению назад, наши фланги не столь подвергались обходу противником. 14 июня мы сделали переход в 15 верст и стали в деревне Чоненпен, в которой, вероятно, и пробыли бы еще с месяц, если бы не стечение случайных обстоятельств (но никак не действий нашего противника), расстроившее нервы Абадзиева и, наконец, вызвавшее в нем настоящую панику – такую, что мы очутились уже 18 июня в расстоянии 75 верст от Чоненпена и затем вторично его заняли 22 июня. Вот как было дело.
15 июня, около 1 часа дня, с заставы, выставленной в направлении на Мади, у деревни Тадейзы (южнее), в расстоянии 8 верст от нас, получилось первое донесение, что с юга долиною на нее наступают 50 конных японцев, а через несколько минут второе: «застава отступает на перевал (южнее деревни Киуцейгоу), японцы преследуют и обходят слева (с востока)». Не помню, по первому или второму донесению, Абадзиев произвел тревогу полку, будучи уверен в наступлении противника. Так как затем донесений не поступало, то мы начали подозревать недоразумение. Действительно, 50 конных японцев не могли быть страшны нашей заставе из 35—40 казаков, особенно если японцы наступали в конном строю, так как они не выдержали бы атаки лихих уссурийцев. Допустив, что за 50 кавалеристами, согласно обыкновенной тактике японцев, в весьма близком расстоянии следовали пехотные части, все-таки застава могла принудить противника своим огнем остановиться, а не бежать от одного вида наступления. Прошло около получаса. Была выслана на подкрепление полусотня. Я поехал вперед, взобрался на самую высокую сопку с отличным кругозором и увидел, что все спокойно: полусотня подошла к перевалу, а из соседнего ущелья выехал казачий разъезд (со стороны противника) и двигался совершенно спокойно. Когда я вернулся к полку, то узнал следующее. К заставе штабс-ротмистра Абсеитова [18] со стороны от противника возвращался наш разъезд под начальством поручика Бровченко (выдающийся во всех отношениях офицер). Дозоры заставы приняли его за японцев и поскакали к заставе, которую Абсеитов немедленно начал уводить вскачь. Бровченко посылал вдогонку своих казаков, но едва они прибавляли аллюр, как застава также наддавала ход; тогда разъезд пошел шагом, а, увидев, что застава влетела на перевал, спешилась и приготовилась открыть огонь, чтобы не быть обстрелянным, свернул долиною вправо, обошел перевал и прибыл к полку. Одновременно с Уссурийским разъездом возвращался еще разъезд верхнеудинцев и способствовал, вероятно, заблуждению Абсеитова в определении числа всадников, потому что у Бровченко было всего 10 казаков.
Что могло быть безобразнее этого случая! Среди белого дня офицер, оберегающий спокойствие целой части, имеющий ответственную задачу, при первом же признаке появления противника убегает с поста в паническом страхе; его донесение нарушает отдых 4 сотен; его бегство было проделано на глазах части; его видят и оценивают казаки, знающие, что офицер прислан из России в качестве выдающегося разведчика; это господин, рискующий своею головою не за полтора рубля, как его товарищи, а за 4 рубля. Что же сделал командир полка, чтобы не могло повториться на будущее время нечто в этом роде? Он не сказал ничего, а только передал мне наедине приказание не наряжать более Абсеитова в разведку и на сторожевое охранение (значит, за него должны были работать другие, лучшие офицеры), но лучше всего то, что Абадзиев сам воспользовался готовностью полка к походу и отступил