Здоровяк внезапно поперхнулся. Он попятился.
— Слышь… да он тут шутки шутит! — каркнул здоровяк, опасливо косясь на револьвер.
Лохматый презрительно скривился. Отступать перед мальчишкой ему не позволяла природная, кондовая тупость. Он развернулся и отвесил смачный пинок прямо по ребрам лежащему Ваське. Пацан глухо застонал, выплевывая на снег красную пену.
— Ну и ты пошуткуй! — оскалился он, бросая мне вызов. — Чего встали? Вали его.
Здоровяк замялся, и шумно выдохнул, кривя прокуренные зубы, и сделал широкий, агрессивный шаг ко мне, вытягивая лапищу.
— А ну, дай сюда пукалку, щенок, пока я тебе уши не…
Договорить он не успел.
Я даже не сдвинулся с места. Левая рука лениво, почти небрежно нырнула под полу пальто. Пальцы обхватили рукоять Адамса и вытянули его на свет божий.
Хищный, металлический лязг взводимого курка разорвал тишину подворотни.
— А во втором тоже нет? — поинтересовался я с искренним любопытством.
Здоровяк замер, занесенный сапог так и завис в воздухе. Кровь мгновенно схлынула с его грубой физиономии, уступив место землистой, мертвенной бледности. Глаза полезли из орбит, гипнотизируя две черные дыры. Одна смотрела ему в переносицу. Вторая обещала сделать из него евнуха.
— Слышь… — Тулупник сглотнул так громко, что звук эхом отскочил от кирпичной стены. Он предельно аккуратно, боясь резким движением спровоцировать спуск, поставил ногу обратно на обледенелый наст. — У него второй шпалер!
Лохматый секунду назад призывавший забить меня ногами, онемел. Спесь и гонор испарились, оставив после себя лишь животный, парализующий ужас. Встретить на ночной улице пацана с револьвером — это скверный анекдот. Встретить пацана с двумя стволами, это уже за гранью добра и зла!
Деревенщина резко ссутулился, втягивая голову в плечи.
— Да я и так вижу… — просипел лохматый, выставляя перед собой раскрытые в примирительном жесте ладони. Его голос дал петуха, сорвавшись на фальцет. — Ты, мил человек… шел бы себе, куда шел. Мы ж так… обознались.
Тупик замер. Воздух между нами можно было крошить зубами.
Я стоял расслабленно, чуть перенеся вес на одну ногу, и по-хозяйски водил стволами.
— Кот, — не поворачивая головы, бросил я. — Все забрали?
Из сугроба донесся сдавленный, булькающий звук. Кот приподнял залитое кровью лицо и едва заметно кивнул.
— Ну, господа бандиты. — Я растянул губы в усмешке, от которого у рябого задергалось веко. — Смена караула. Деньги верните. Себе пятак на водку оставьте за труды праведные на ниве воспитания молодого поколения, а остальное — в фонд красивых и умных.
Один из мужиков — коренастый, с лицом, похожим на заветренный лапоть, — не выдержал. Он хмыкнул, борясь с икотой от страха:
— Тебе, что ли?
Я сделал один короткий, резкий шаг вперед.
— А ты здесь видишь других красивых и умных? — ласково поинтересовался я.
Мужик замер. Глаза его съехались к переносице, фокусируясь на стволе. Он судорожно затряс головой так, что шапка сползла на затылок.
— Н-нет… не вижу… — выдохнул он.
— Вот и ладненько.
Я заставил их выпотрошить карманы. Пока рябой трясущимися руками ссыпал ассигнации и медь в подставленную кепку Спицы, я начал их колоть. Просто ради интереса. И вскрылась такая посконная, серая бытовуха, что мне захотелось сплюнуть.
Оказалось, передо мной не душегубы и даже не заправские налетчики. Обычные мужики-отходники. Пришли на лето в Питер из-под Твери, ишачили грузчиками в порту до кровавых мозолей, спины надрывали. Скопили деньгу. Решили перед отправкой домой зайти в корчму, обмыть окончание страды. Там их, тепленьких, и обчистили до последней нитки.
— Бедуем теперь, мил человек… — покаянно шмыгнул носом Лохматый. — А половой из Подковы, Ерошка, шепнул… мол, шкеты зашли, при деньгах, гуляют… Мы и того… бес попутал.
Я замер, чувствуя, как меня накрывает очередная волна жгучего стыда.
— Ой, дебилы… — Я прикрыл глаза, не опуская стволов. — Ну какие же вы сказочные идиоты. Пили вы поди в Подкове? И вас там же ограбили?
Мужики хмуро переглянулись.
— Тот самый половой вас и выставил, — устало пояснил я им, как недоразвитым. — Сначала он вас обул, а теперь натравил, чтобы вы за него грязную работу сделали. Громилы, мать вашу… Вас, болезных, даже стрелять жалко. Мои идиоты в сугробе — и те умнее. Поди сделали бы дело, а там бы и в полицию вас сдал. И все он при деньгах, а вы на каторгу.
Мои в снегу согласно и обиженно засопели.
Я вздохнул. Убивать их? А смысл? Обычные работяги, загнанные в угол. Только патроны тратить да возиться потом с трупами. Чай, не лето, дотащи тела. Потом прорубь пробей их туда. Возни до утра. А эти полудурки и так не вспомнят ничего с перепугу, вон до сих пор на мушки крестятся. Да и батя Сени отчего-то вспомнился… Который пахал и пытался вырваться, но так и не смог…
Я запустил руку в кепку, отсчитал десять рублей — и швырнул Лохматому под ноги.
— Забирай. И валите в свою деревню. Чтобы я вас тут больше не видел. А то безобразничаете, людям работать мешаете. Бегом!
Мужики застыли. Лохматый схватил бумажку, глянул на нее, потом на меня — с таким благоговением, будто я был святым Николаем Угодником. — Век не забудем, барин! — выдохнул он. — Дай бог здоровья…
Они растворились в подворотне.
Я убрал Смит в кобуру, а Адамс сунул за ремень сзади. Внутренний голос в голове уже прикидывал план мести. Половых в Подкове надо за яйца потрясти. Видимо, Ерошка возомнил себя великим комбинатором, раз натравливает клиентов друг на друга. Спалить бы этот притон к чертовой матери…
Я обернулся к своим. Кот, Упырь и Васька сидели в снегу, обтекая кровью.
— Ну что? — Я нехорошо прищурился. — Гульнули? К мамзелям сходили?
Пацаны синхронно втянули головы в плечи, мечтая провалиться сквозь брусчатку.
Эхо торопливых шагов мужиков окончательно заглохло в лабиринте питерских проходняков. В тупике воцарилась мертвая, ватная тишина, нарушаемая лишь хриплым, свистящим дыханием ребят.
Я коротко кивнул Спице. Тот, все еще подрагивая, метнулся к остальным.
— Вставай, Кот… Вася, держись… — Спица суетливо подхватывал их под мышки, помогая оторваться от обледенелой брусчатки, а после и Упырю помог.
Я стоял в стороне, не вынимая рук из карманов. Пальцы