Государь очень много работал, несмотря на свое болезненное состояние. Ежедневно, утром и вечером, почта, курьеры и фельдъегери привозили ему целые портфели докладов, и ежедневно, столько же раз, он отправлял обратно туго набитые портфели с рассмотренными им делами. Сверх того, телеграф работал день и ночь, приносил ему разные известия и разносил по всему миру его телеграммы. Я изумлялся трудолюбию, работоспособности государя. Он не позволял себе никаких развлечений; он редко ездил на охоту. Утром, до завтрака, он работал обыкновенно у себя в кабинете. Иногда в полдень он ехал с императрицей прокатиться в пуще, разыскивал охотников и завтракал с ними. Вечером он опять удалялся в кабинет, и мне говорили, что огонь в его кабинете горел часто до 2 и 3 часов ночи: значит, до этого часа он работал ночью. <…>
В теперешние предательские времена трудно верится, что император был так доступен, жил так открыто. Для охраны императора в Беловеже не было никаких войск; вызван был только из Варшавы стоящий там кубанский конвой к Две роты пехоты стояли в деревне, но употреблялись исключительно для облав на охоте; от них никогда и нигде не был выставлен караул, ни один часовой. Охрана ограничивалась дворцовой полицией. У входа в парк стояли нижние чины этой полиции и наблюдали за входящими в парк. <…>
Только на ночь, около 10 часов вечера, вокруг дворца по парку выставлялись часовые от конвоя. На рассвете караул этот убирался. Я несколько раз говорил с гродненским губернатором Д. Н. Батюшковым об этой слабой охране; он объяснил мне, что это делается по личному распоряжению государя, который не выносит зрелища окружающих его караулов; они приводят его в нервное состояние. Государь желает жить свободно в Беловеже. Оставить дворец и пущу без охраны было невозможно, ее устроили невидимо. Во всяком случае мы, жившие в Беловеже, не видели охраны, не чувствовали ее, и все пребывание государя прошло мирно, спокойно.
Лица людей, приближенных к государю, делались день ото дня печальнее; расположение духа их мрачнее и озабоченнее. Встречая государя, мы с горестью все видели, что болезненное состояние его развивается, силы слабеют. <…>
Никаких бюллетеней о здоровье государя не издавалось; болезнь его не предавалась еще гласности; но вопрос этот был так близок сердцу каждого из нас, что ежели где-либо сходились два или три человека, между ними тотчас заходил разговор о здоровье государя. Приближенные к государю особы были очень скромны и не болтливы. На вопросы о здоровье государя они отмалчивались, пожимали плечами и вообще не говорили ни да, ни нет! Невозможно было, однако, замолчать то, что столько людей видели и слышали. Разговоры эти питались слухами, и за недостатком точных данных создались целые легенды, может быть, очень неверные. Но вот что говорили тогда: государь не признает серьезности своей болезни или, по крайней мере, не желает сознаться в этом. Он считает болезнь свою случайным недомоганием, последствием усиленных трудов и забот. От этих трудов и забот он и желает отдохнуть в тиши и уединении Беловежа, в семейной своей жизни. Императрица и наследник престола, напротив, очень озабочены болезнью государя. Уступая их требованиям, государь лечится, призвал в Беловеж известного московского доктора Захарьина, но беспрестанно спорит с ним и не исполняет его врачебных указаний. Захарьин просил государя не утомлять себя кабинетной работой, не заниматься по ночам; предписал ему известную диету. Государь отвечал ему на это, что отложить государственные дела он не может. А насчет соблюдения диеты рассказывали следующее. Происходил завтрак или обед во дворце; свита государя обыкновенно завтракала и обедала за столом государя. Государь во время стола потребовал квасу. Сидевший тут же Захарьин подошел к императору, напомнил ему, что просил его не пить квасу, и повторил свое запрещение. Выслушав это, государь шутливо обратился к стоявшему подле него в недоумении лакею и сказал: «Ты слышал, что сказал доктор? А я, русский император, приказываю тебе налить мне стакан квасу!» Захарьин молча поклонился и сел на место; а государь выпил квас. Вечером последовало бурное прение между доктором и непокорным пациентом. Повторяю, я рассказываю то, что в то время рассказывалось всеми, переходило из уст в уста; за подлинность события ручаться не могу. <…>
В противовес этим рассказам другие говорили, что государь сознает опасность своей болезни, что он высказал это императрице и наследнику престола; говорили, что, замечая упадок сил своих, он вызвал с Кавказа второго сына своего, Георгия Александровича. Сбивало с толку то, что в подтверждение правдивости обеих легенд были факты очевидные. Доктор Захарьин внезапно уехал из Беловежа, как говорили, заявив, что присутствие его в Беловеже излишне; что он не может облегчить страдания государя, как скоро тот не исполняет его указаний. И великий князь Георгий, точно, спешно приехал в Беловеж по вызову отца.
Приезд великого князя Георгия Александровича временно оживил царскую семью. Отец и мать были обрадованы здоровым, бодрым видом сына; великий князь цесаревич, искренне любивший брата Георгия, также радовался видимому здоровью брата и свиданию с ним.
Это оживление продолжалось, однако, недолго. Великий князь Георгий внезапно заболел; он простудился на охоте. Погода в Беловеже стояла все время сырая, пасмурная. Климат там вообще неприятный, много суровее, чем в местностях, окружающих пущу. <…>
Великий князь Георгий Александрович, только что прибывший с жаркого Кавказа, не выдержал внезапной, резкой перемены климата, и болезнь его, только что уступившая лечению и прелестному климату Кавказа, быстро разыгралась вновь сильнейшим образом. <…> Доктора Захарьина с дороги воротили телеграммой; он опять появился в Беловеже; на этот раз уж для ухода за двумя пациентами.
Доктор Захарьин тотчас после первого своего приезда в Беловеж высказал убеждение, что климат тамошний вреден для здоровья государя. Самостоятельный пациент не обратил тогда внимания на заявление своего доктора. Теперь Захарьин настойчиво потребовал переезда двора в другой, более сухой и теплый климат ради здоровья