Если задаться вопросом, какие личные убеждения более всего сказались на политике Александра III, то на первое место тут придется поставить яростную веру в необходимость сохранения самодержавия. Власть воспринималась им как собственность, а люди, разговаривающие о народовластии, – как воры, покушающиеся на его нательную рубаху. Демократизм в поведении и чудовищное высокомерие носителя верховной власти в нем сочетались и проявлялись иногда в поразительной форме. Чего стоит одно заявление: «Конституция? Чтоб русский царь присягал каким-то скотам?» – сделанное им еще в 1881 году43. И с этой позиции он не сдвинулся ни на йоту. С большим сожалением относился он к монархам, идущим по конституционному пути. Узнав из донесения, что японский премьер произнес похвальное слово новой конституции, император написал: «Несчастные, наивные дураки» 44. Он закрывал перед Россией возможности конституционного развития и оценивал реформы, проведенные его отцом, с точки зрения их совместимости с абсолютной властью. На судебной контрреформе он настаивал именно потому, что в его глазах это было детище конституционалистов, начавших с ограничения судебной власти царя. Другой бьющей в глаза идеей Александра была идея национальная, сказывавшаяся и в его внешней политике, и в политике по отношению к национальным окраинам, у которых он начал отбирать остатки автономии, и в отборе приближенных сановников. Сильно отразился на его политике и сословный принцип, им исповедуемый. Этот принцип пришел на смену бессословному подходу предыдущего царствования и особенно сильно сказался на дворянской политике Александра III, поставившего своей целью поддержать и возродить поместное дворянство в России, отвергая все доводы о бесперспективности такой цели.
Несмотря на твердость и настойчивость Александра III, решимость обеспечить своей семье и стране покой и процветание, его политика складывалась тяжело и медленно. Он постоянно испытывал недовольство и ходом дел, и нерасторопными, неспособными министрами. Отдохновение он находил в семье, которая обычно жила либо в Гатчине, либо в Аничковом дворце. Чиновный и придворный Петербург он не любил, уединялся от него летом с семьей на яхте в финских шхерах. Всю жизнь он прожил в обстановке усиленной охраны, расставленной во дворцах и пригородных парках, хотя, в отличие от отца, и не испытал ужаса от череды покушений. Единственный раз, в 1887 году, такое покушение готовилось, но не удалось. Жестоким уроком для него, по-видимому, стал голод 1891 года. Ведь он начал царствование с того, что поставил своей задачей улучшить положение крестьянства, и через десять лет оказался перед лицом чудовищного всероссийского бедствия. Другим бедствием, им не осознанным, оказался конфликт установленной им системы с российской интеллигенцией. Реформы 1860-х годов потому и стали «великими», что как только Александр II и его правительство обнаружили намерение проводить прогрессивные преобразования, вся интеллектуальная Россия сочла своим долгом принять в этом участие. Александр III своей политикой загнал в оппозицию весь интеллект страны. Студенты становились в оппозицию не потому, что требовали созыва парламента, а потому, что им отказывали в праве на столовые, библиотеки, научные общества. Лояльная, не принимающая революционных методов профессура оказалась гонимой и униженной своим бесправием. Неверие в наличие у самодержавия здравого смысла овладело всей интеллигенцией. И последствия этого в полной мере сказались в царствование Николая II.
Большинство российских самодержцев вошло в историю с особыми прозваниями, прочно к ним приставшими. В российских анналах Александр III значится как «царь-миротворец». Восприятие современников чутко отозвалось на редчайшую особенность данного царствования – отсутствие войн, жизнь в условиях мира. Между тем время это было далеко не безоблачным и спокойным. В 80-е годы у Александра был большой соблазн ввязаться в балканские события. Ведь он, лично отстаивавший на фронте свободу и государственность Болгарии, должен был снести обиду на Александра Баттенбергского и его преемников, которые предпочли обострить отношения с Россией ради сближения с Австрией. В 1885 году Россия буквально балансировала на грани опаснейшей афганской войны, чреватой столкновением с Англией. И хотя среди военных всегда находились люди, предпочитавшие говорить языком пушек, император внял доводам рассудка и предпочел язык дипломатии.
Внешняя политика Александра столь же отчетливо несла на себе отпечаток личности монарха, как и внутренняя. Он сам повседневно занимался межгосударственными отношениями, и на них сказывались его откровенность, доходящая до грубости, прямолинейность, нерасчетливость, неприязнь к лавированию и дипломатическому протоколу. Недаром российский МИД и его верхушка только постоянно ойкали от неловкой прямоты царя и старались подальше припрятать документы с его резолюциями, грозящими вызвать международный скандал. Поистине, это был медведь, действующий среди хрупких стеклянных предметов. На многое из происходящего на европейской арене он смотрел с чисто семейной точки зрения. Чего стоит одно его заявление в марте 1889 года министру иностранных дел во время очередного обострения отношений в Европе: «Императрица очень беспокоится, и нам надобно ее успокоить» 45. Но в качестве противовесов этим опасным в политике качествам выступали его здравый смысл и отвращение к войне, знание ее истинной кровавой цены.
Сказывалась на иностранной политике и его широко известная германофобия. С нею (но лишь отчасти) связан и решительный поворот России в союзнических отношениях. Отход России от традиционного союза с Германией и Австрией был процессом долгим, мучительным и объективным. Объективную его основу составляли крепнущая мощь и агрессивность Германии, усиление поэтому в ее внешней политике силовых приемов по отношению к России, враждебная таможенная политика, стремление обставить выдачу кредитов политическими условиями. В этих обстоятельствах России все чаще приходилось рассматривать Францию в качестве возможного союзника, на чем давно настаивал самый почитаемый царем идеолог М.