Итак, хотя все и видели зарождение нового увлечения, но ничуть не обеспокоились, даже самые приближенные к императору лица не предполагали серьезного оборота дела. Напротив, все были весьма далеки от подозрений, что он способен на настоящую любовную интригу; никто и не подумал следить за развитием романа, зревшего втайне. Видели лишь происходившее на глазах – прогулки с частыми, как бы случайными встречами, переглядыванья в театральных ложах и т. д. и т. п. Говорили, что княжна преследует императора, но никто пока не знал, что они видятся не только на публике, но и в других местах, – между прочим, у ее брата князя Михаила Долгорукого, женатого на итальянке.
Когда государь выразил желание поехать в Париж на выставку1 (в мае 1867 г.), его план вызвал живой протест у его окружения – ис точки зрения политической, и с точки зрения возможной опасности, поскольку происки нигилистов усиливались день ото дня.
Государь проявил настойчивость и возражал на приводимые доводы, но никто и не заподозрил, что желание увидеть Париж и двор Наполеона III было всего лишь внешним поводом. Как стало известно впоследствии, истинной целью поездки было свидание с княжной Долгорукой, в то время находившейся в Париже вместе со своей невесткой. Даже граф Шувалов, которого нельзя назвать наивным и который имел в своем распоряжении все возможности для того, чтобы быть более осведомленным, сделал это открытие только задним числом. Положение вскоре сделалось явным, у него наконец открылись глаза на угрозу, которую несла эта связь, и вот каким образом. Он сам мне рассказывал об этом в следующих выражениях:
– В первый же день нашего приезда в Париж государь отправился в Opera Comique, но пробыл там недолго, найдя, что спектакль скучен. Мы вернулись вместе с ним в Елисейский дворец, довольные, что можем наконец отдохнуть после трудного дня. Между одиннадцатью часами и полуночью император постучал в дверь графа Адлерберга.
– Я прогуляюсь пешком, – сказал он, – сопровождать меня не нужно, я обойдусь сам, но прошу, дорогой, дать мне немного денег.
– Сколько вам нужно?
– Даже не знаю, может быть, сотню тысяч франков?
Адлерберг тут же сообщил мне об этом странном случае, и, поскольку в моем распоряжении находились мои собственные агенты (не говоря уже о французской полиции), которые должны были издалека следовать за государем, куда бы он ни направлялся, я остался почти спокоен. Мы вернулись в свои комнаты, конечно, позабыв о сне, ожидая с минуты на минуту возвращения императора, но когда пробило полночь, потом час и два, а он не появлялся, меня охватило беспокойство, я побежал к Адлербергу и застал его тоже встревоженным. Самые страшные предположения промелькнули у нас в душе. Полицейские агенты, которым было поручено вести наблюдение за императором очень деликатно, могли упустить его из виду, а он, плохо зная расположение парижских улиц, легко мог заблудиться и потерять дорогу в Елисейский дворец. Словом, мысль об императоре, одиноком в столь поздний час на улице, со ста тысячами франков в кармане, заставила нас пережить кошмарные часы. Предположение, что он мог быть у кого-то в гостях, даже не пришло нам в голову; как видите, это доказывает наше полное неведение относительно главных мотивов его поступков.
Наконец в три часа ночи он вернулся, даже не догадываясь, что мы бодрствовали в его ожидании. Что же произошло с ним этой ночью? Выйдя на улицу, император нанял фиакр, нагнулся под фонарем, прочитал какой-то адрес, по которому велел извозчику везти его на улицу Рампар, номер такой-то. Прибыв на место, сошел с фиакра и прошел через ворота во двор дома. Он отсутствовал примерно минут двадцать, в течение которых полицейские с удивлением наблюдали, как он безуспешно возился с воротами. Император не знал, что нужно было потянуть за веревку, чтобы дверь открылась, и оказался в ловушке. К счастью, агент, занимавшийся наблюдением, сообразил, в чем дело. Толкнув ворота, он быстро прошел в глубь двора мимо императора, как бы не обращая на него внимания, и таким образом дал возможность императору выйти. Извозчик ошибся номером, и дом, указанный императором, оказался рядом, в двух шагах. На этот раз он вошел туда беспрепятственно. Пока Адлерберг и я тряслись от страха, император, наверное, преспокойно пил чай в обществе двух дам.
Покушение поляка Березовского (25 мая) вскоре после приезда императора в Париж слишком хорошо всем известно, чтобы на нем подробно останавливаться2. Оно глубоко потрясло – хочется верить – французское общество, и особенно французский двор, но, впрочем, вызвало лишь усиленные овации, устраиваемые нашему императору в самых разнообразных и самых изысканных манерах. Государь охотно об этом рассказывал по возвращении в Россию и показывал с некоторой долей иронии толстые журналы, заполненные подписями тех, кто записался к нему на прием. Можно было подумать, что у его дверей побывала вся Франция. Иначе отозвалось это покушение у нас. Я хочу прежде всего упомянуть об императрице. В ту пору мы жили в Царском Селе, и моя юная ученица, выйдя от матери в одиннадцать часов вечера, сообщила мне, что только что получена депеша о скорбном событии.
Я знала, что императрица осталась одна, и представила, в каком она теперь состоянии. Поколебавшись одно мгновение из боязни показаться нескромной, я все же решила подняться к ней, и правильно сделала.
Она тут же приняла меня и, казалось, была рада возможности облегчить сердце. Она изливала свою душу с лихорадочным возбуждением, не свойственным ей обыкновенно. Я чувствовала, что каждое ее слово продиктовано горечью.
– Если бы вы знали, – сказала она между прочим, – сколько усилий мы приложили, чтобы отговорить государя от этой поездки3. Я, Горчаков, Адлерберг и Шувалов – все были одного мнения. Это не самый подходящий момент для путешествия по Европе