— Смотрите, — Гордей указал пальцем на зеркало. — Там что-то ещё.
Я пригляделась. Цифры на зеркале вдруг начали расплываться, меняться, превращаться... в картинки. Живые, движущиеся, объёмные. Как будто кто-то включил волшебный фонарь.
— Ах вот оно что, — пробормотал Рондир. — Магические иллюстрации. Я же говорил. Твоя энергия, Лира, она... слишком сильная. Зеркало не просто показывает цифры, оно показывает их... воплощение.
Мы все уставились на зеркало, не в силах оторваться.
Первое, что мы увидели, был Клавдий. Он стоял посреди крестьянского двора, размахивал какой-то бумагой и кричал на пожилого мужика, прижимавшего к груди тощего поросёнка.
— ...а я говорю: налог на скот повышен! — орал Клавдий, и его голос, хоть и приглушённый магией зеркала, звучал отчётливо. — Три медяка с головы! А у тебя поросёнок! Значит, ещё пять медяков сверху!
— Да за что пять-то?! — возмущался мужик. — Он и трёх не стоит!
— За то, что поросёнок! — Клавдий аж покраснел от натуги. — Свинья три медяка, поросёнок пять. Потому что поросёнок — это будущая свинья! Плати за будущее! Таков указ баронессы!
Мужик заплатил. Клавдий пересчитал монеты, сунул их в кошель, а потом... достал из кошеля две монеты и переложил в другой кошель, поменьше, висевший на поясе с внутренней стороны. В ведомость он записал только три медяка.
— Вот же крыса, — прошептал Гордей. — Обворовывает и крестьян, и корону одновременно.
— Подождите, это ещё не всё, — Рондир указал на зеркало.
Картинка сменилась. Теперь мы видели управляющего баронессы, толстого, с красным носом, в бархатном камзоле. Он спускался в замковый погреб, оглядывался по сторонам, а потом открывал бочку с вином и наполнял из неё большой кувшин. Потом ещё один. И ещё. Наполнив три кувшина, он аккуратно закрыл бочку, нацепил на неё бирку «Опись проведена. Учёт заверен», и ушёл, унося кувшины с собой.
— Вино из погребов баронессы, — прокомментировал Муртикс, проснувшийся окончательно и теперь с интересом наблюдавший за картинками. — Точнее, из погребов замка. То есть короны. Хотя какая разница, воруют-то все и у всех.
— А теперь самое интересное, — тихо сказал Рондир.
Картинка снова сменилась. На этот раз мы увидели саму баронессу Амалию. Она была в роскошном платье, расшитом серебряной нитью, с глубоким декольте. Баронесса репетировала. Перед ней на стуле сидела служанка с куклой в руках, изображавшая, видимо, герцога Эдварда. Или, скорее, пытавшаяся изображать, кукла была тряпичная, с нарисованными углём усами и приклеенной бородой из пакли.
— О боги, — выдохнул Муртикс. — Это просто праздник какой-то.
— Герцог Эдвард, — произносила баронесса, обращаясь к кукле, — я так рада приветствовать вас в моём скромном замке. Ваш визит, большая честь для меня. Надеюсь, вы найдёте моё общество... приятным.
Она улыбнулась, широко, показывая все зубы. Улыбка вышла неестественной, хищной, как у волка, притворяющегося овцой.
— Нет-нет, слишком много зубов, — пробормотала баронесса самой себе. — Герцог не любит агрессивных женщин. Он любит скромных. Кротких. Нежных.
Она попробовала ещё раз. На этот раз улыбка вышла кривой, как будто у неё болел зуб.
— Нет! — рявкнула Амалия. — Это улыбка идиотки! Ещё раз!
Служанка с куклой вздрогнула и поправила куклу на коленях. Баронесса снова растянула губы, на этот раз улыбка вышла почти нормальной. Почти человеческой.
— Так лучше, — сказала она своему отражению. — Теперь поклон. Лёгкий, грациозный, но не слишком глубокий. Я не служанка, я баронесса.
Она поклонилась. Потом ещё раз. И ещё. Каждый раз поправляя причёску, проверяя, как падает свет, как выглядит вырез платья.
— Это просто гениально, — прошептал Муртикс, и его усы подрагивали от сдерживаемого смеха. — Она репетирует соблазнение герцога с тряпичной куклой. Я не могу. Я сейчас лопну.
— Тихо, — сказала я, хотя у самой губы расползались в улыбке. — Дальше.
— А теперь взгляд, — продолжала баронесса, глядя в зеркало. — Взгляд должен быть томным. Загадочным. Но не слишком. Чтобы он почувствовал себя желанным, но не заподозрил ловушки.
Она попробовала изобразить томный взгляд. Получалось не очень. Служанка с куклой тихо хихикнула, но тут же притворилась, что кашляет.
— Что смешного?! — рявкнула Амалия. — Сиди и изображай герцога! Что бы ты понимала в искусстве обольщения!
— Я и изображаю, — пискнула служанка. — Вот, герцог говорит: «Баронесса, ваш взгляд пронзил моё сердце».
— Он так не скажет, — отрезала баронесса. — Герцог военный. Он говорит коротко и по делу. Он скажет: «Прекрасная леди, я покорён». Или что-то в этом роде. Молчать! Я думаю.
Она снова повернулась к зеркалу и принялась репетировать выражение лица, «лёгкая задумчивость с оттенком страсти».
Муртикс больше не мог сдерживаться. Он хохотал, катаясь по лавке и дрыгая лапами. Гордей тоже улыбался, хотя и пытался сохранить серьёзное лицо. Рондир тихо хихикал, протирая запотевшие очки. Даже я, несмотря на всю серьёзность момента, смеялась.
— Ой, не могу, — выдавил Муртикс сквозь смех. — «Лёгкая задумчивость с оттенком страсти»! Да у неё лицо как у коровы, которая пытается понять, зачем её загнали в стойло!
— Тихо! — прикрикнул Рондир, но тоже не мог сдержать улыбку. — Смотрите дальше. Кажется, это ещё не всё.
Картинка в зеркале сменилась снова. Теперь мы видели Клавдия, на этот раз он сидел за столом в своей комнате и что-то писал. Наклонившись ближе, я разобрала: он составлял отчёт для короны. Но цифры в отчёте не совпадали с теми, которые показывало зеркало. Клавдий старательно уменьшал доходы, чтобы разница, которую они с баронессой клали в карман, не бросалась в глаза. Он даже высунул язык от усердия.
— Поддельный отчёт, — прокомментировала я. — Классика. Доходы занижены процентов на сорок. Расходы завышены. Разница в карман. Если бы я такое увидела в своей прошлой... э-э-э... в прошлом месяце, я бы немедленно подала рапорт.
— Интересно, что он там пишет? — Гордей прищурился. — Я букв не разбираю.
Клавдий тем временем закончил писать, перечитал написанное, удовлетворённо кивнул и убрал отчёт в ящик стола. Потом достал из того же ящика фляжку, отхлебнул, и, судя по движению губ, пробормотал:
— Вот так. Кому надо, тот поймёт. А кому не надо, тому и не надо.
Зеркало мигнуло, и на его поверхности снова побежали цифры. Только теперь это были не просто абстрактные колонки. Цифры складывались в итоговую строку, которая пульсировала тревожным