Я быстро нашла в шкафу чистое платье, то самое, серое с серебристой вышивкой по вороту и рукавам, которое Лира, видимо, берегла для особых случаев. Оно было простым, но элегантным в своей простоте, и сидело на мне удивительно хорошо. Явно было сшито специально для этого тела. Гордей тем временем сходил в кузницу и вернулся в новой рубахе (белый лён, кожаный жилет с медными пуговицами) и тех самых сапогах, которые он начищал до блеска.
— Ну вот, — сказал он, разводя руками, — теперь хоть на приём не стыдно идти.
— Ты выглядишь... — я запнулась, подбирая слово, — ...очень достойно.
Муртикс, сидевший на пороге, издал звук, похожий на смесь фырканья и смеха:
— «Достойно»! Она сказала «достойно»! Железный человек, ты ей определённо нравишься. Если она начнёт сравнивать тебя с основными средствами, пиши пропало.
— Муртикс! — шикнула я, чувствуя, как краснею.
Гордей только хмыкнул и ничего не сказал, но уголки его губ чуть дрогнули в улыбке.
И тут с улицы донёсся звук. Торжественный, ритмичный, нарастающий. Цокот множества копыт. Бряцанье сбруи. Скрип колёс. И низкий гул множества голосов.
Мы переглянулись и вышли на крыльцо.
По деревенской улице, поднимая клубы пыли, двигалась кавалькада. Впереди четверо всадников в тёмно-синих плащах с гербом: серебряный волк, держащий в лапе корону. За ними карета. Не вычурная, как у баронессы, не раззолоченная, а добротная, дорожная, обитая тёмной кожей, с герцогским гербом на дверце. За каретой ещё шестеро всадников, все как на подбор: поджарые, серьёзные, с оружием на поясе, но без показной бравады. Сразу видно не парадный эскорт, а боевые офицеры.
Герцог.
Крестьяне, до того попрятавшиеся по домам, начали робко высовываться из-за заборов. Дед Евсей стащил шапку и замер с открытым ртом. Баба Маня, выглядывавшая из-за угла своего дома, мелко крестилась.
Кавалькада уже почти миновала кузницу, когда один из коней, крупный гнедой жеребец, на котором ехал передовой всадник, вдруг начал прихрамывать. Всадник натянул поводья, осадил коня, спрыгнул на землю и поднял его ногу, осматривая копыто. Карета, повинуясь какому-то невидимому сигналу, остановилась.
— Что там? — раздался из кареты низкий, с лёгкой хрипотцой голос. Голос человека, привыкшего командовать, но не привыкшего орать.
— Подкову потерял, ваша светлость! — доложил всадник. — Прямо перед деревней, видно, слетела.
Дверца кареты распахнулась.
Я ожидала увидеть кого угодно: надменного аристократа в бархате и кружевах, холёного столичного франта, пресыщенного вельможу с лорнетом. Но из кареты вышел человек, который совершенно не соответствовал этим ожиданиям.
Герцог Эдвард Рэндалл оказался мужчиной лет сорока пяти, высоким и поджарым, с фигурой не придворного, а солдата. Широкие плечи, узкие бёдра, прямая спина, выправка чувствовалась в каждом движении. Одет он был в простой дорожный камзол тёмно-зелёного сукна, без единого украшения, если не считать серебряной пряжки на поясе и скромного герба, вышитого на груди. Лицо узкое, обветренное, с резкими морщинами у глаз. Глаза серо-голубые, цепкие, с прищуром человека, который привык вглядываться вдаль, выискивая врага или добычу. Волосы, коротко стриженные, тёмные, уже тронутые сединой на висках. Ни усов, ни бороды, только жёсткая линия челюсти.
Он спрыгнул на землю легко, по-военному, без помощи слуг, и огляделся. Его взгляд скользнул по деревенским домам, по столпившимся крестьянам,, и задержался на Гордее. Тот уже быстрым шагом приближался к кузнице.
— Кузнец? — спросил он коротко.
— Так точно, — ответил Гордей, выпрямляясь. Он не поклонился, только чуть склонил голову, с достоинством мастера, привыкшего к уважению.
— Подковать сможешь? Конь хороший, боевой. Не хотелось бы его загубить.
— Смогу, — Гордей кивнул и, помедлив мгновение, добавил: — У меня и подковы готовые есть. Для таких коней самый раз.
Герцог прищурился, оценивая кузнеца. Потом кивнул, коротко, по-военному и повернулся к своему эскорту:
— Стоянка на час. Коня к кузнецу. Остальным отдыхать, но с коней не слезать. Мы не на пикнике.
Всадники спешились, но остались возле лошадей. Герцог подошёл к кузнице. Гордей, не теряя времени, уже раздувал горн.
Я стояла у крыльца, не зная, что делать. Муртикс сидел рядом, обвив лапы хвостом, и внимательно наблюдал за происходящим.
— Иди, — вдруг сказал кот. — Чего ты ждёшь? У тебя в руках свиток. У него свободный час. Лучшего момента не будет.
— Ты думаешь?
— Я знаю, — Муртикс прищурился. — Посмотри на него. Он устал. Он не выспался. Он явно не в восторге от предстоящего визита к баронессе. И он только что увидел, что его конь потерял подкову. А значит, он зол и раздражён. Идеальное время, чтобы предложить ему альтернативу.
— Какую альтернативу?
— Правду, — кот пожал плечами. — Ты же бухгалтер. Твоя работа говорить правду. Пусть даже она записана в столбик с итоговой суммой.
Я глубоко вздохнула, сжала свиток в руке и пошла к кузнице.
Герцог стоял у дверей кузницы, скрестив руки на груди, и наблюдал за работой Гордея. Тот уже успел осмотреть копыто хромающего коня, примерить подкову и теперь ловко орудовал молотом. Искры летели во все стороны, и в их оранжевых вспышках лицо кузнеца казалось отлитым из бронзы.
— Ваша светлость, — сказала я, подходя ближе.
Герцог обернулся. Его взгляд скользнул по мне, оценивающе, но без наглости.
— Целительница, — сказал он. — Мне уже доложили, что в этой деревне есть целительница. И говорящий кот. Я так понимаю, кот вон тот пушистый экземпляр на крыльце?
— Он самый, — подтвердила я, невольно улыбнувшись. — Муртикс. Он действительно говорит. И иногда это даже полезно.
— Надо же, — герцог хмыкнул. — А мне говорили, что целительница, особа... проблемная. Что она задолжала налоги, натравила кота на королевского мытаря и вообще ведёт себя вызывающе.
— Насчёт налогов — это вопрос спорный, — сказала я, чувствуя, как внутри поднимается знакомая холодная уверенность. — Я целительница, работающая на благо жителей королевства. По закону, я имею право на освобождение от налога на магическую деятельность. У меня есть подписи тридцати семи жителей, печать старосты и отчёт о проделанной работе. А мытарь Клавдий... — я замялась, — ...он действительно общался с моим котом. Но кот сам решает, с кем ему общаться.
— Это правда, — раздался голос от