Меня пустили в комендатуру, когда гвардейцы уже сидели на полу вдоль стен офицерского собрания. Связанные, взъерошенные, многие полураздетые. Хоть все в портках — уже хлеб. Один подпоручик грязно ругался, обещая моим бойцам всяческие кары — от Сибири до виселицы. Остальные гвардейцы хранили молчание, догадавшись, что произошло. Слуг трогать не стали, приказав им идти в здание казармы.
Я не торопился, медленно прошёл вдоль сидящих офицеров, с презрением вглядываясь в их лица. Некоторые ещё находились в состоянии полной невменяемости, будучи пьяными. Зачем столько пить? Понимаю, долгая дорога. В Оренбурге оттянуться не удалось — там присутствуют высшие чины. Ну, бухните один день, опохмелитесь и в дорогу. Нельзя доходить до скотского состояния.
Зорич, которого также посадили на пол, был бледен как полотно. Только не от страха, а от бешенства. Он смотрел на меня с откровенной ненавистью. Хорошо, что полковнику хватило ума не угрожать, опускаясь до откровенного неприличия.
Оглядев помещения, я невольно поморщился. Вот зачем превращать чужой дом в свинарник? А людям, вообще-то, здесь ещё работать. Хорошо, что гвардейцы прихватили с собой слуг, делавших уборку. Иначе совсем беда.
— Господа, вы ведёте себя недостойно звания русского офицера. Кроме всего прочего, угрожаете мирным жителям вверенной мне крепости и решили захватить её. Поэтому я вынужден произвести ваш арест как бунтовщиков и сопроводить до военного суда. Ближайший человек, уполномоченный вершить подобные дела, находится в Оренбурге. Туда мы и проследуем послезавтра. Я дам вам день, дабы привести себя в порядок, а далее отведу под конвоем в столицу губернии. Предупреждаю сразу: обоз будут сопровождать казаки, к чьим дочерям и жёнам вы грязно приставали. Если в дороге возникнет какой-то конфликт или попытка неподчинения, то конвоиры имеют право открывать огонь. Не могу же я позволить применять физическое насилие к дворянам. Пуля — это более благородный и простой аргумент.
Всё-таки мне не удалось удержаться от насмешки. Вменяемая часть офицеров буквально оторопела, не ожидая такого захода. Зато Зорич сразу активизировался, не в силах сдерживать злобу.
— Вы не понимаете, что творите! — заорал полковник, брызгая слюной. — Я адъютант Её Величества и старше по званию! Вы ответите за каждую царапину на моём мундире! Приказываю немедленно меня развязать и сдать полномочия. Теперь я комендант Орской крепости, а капитана Шереметева объявляю преступником!
Странный человек. Для кого этот концерт? Моим людям вообще до фонаря, кого вязать или убивать — хоть саму Екатерину. А казаки и касимовцы взбешены, ожидая суда. И с формальной стороны они правы, выполняя приказ непосредственного начальника. Случись разбирательства, парни действовали по закону.
Поэтому я не стал отвечать и отвернулся от полковника, как от пустого места. Гвардейцы начали потихоньку понимать, что вляпались. Им ничего не будет, зато потом пойдёт молва, как их голоштанными захватили какие-то крестьяне с татарами. Надо попросить Ивана, чтобы написал какой-нибудь смешной пасквиль по мотивам произошедшего.
* * *
— Предлагаю не спешить и довести все работы до логического завершения. До лета вас никто не тронет. Поэтому заканчивайте изучение губернии и поздней осенью отправляйтесь в столицу. Не скрою, вы оба нужны мне там. Да и условия в Вешняковской лаборатории, которую уместнее именовать исследовательским центром, гораздо лучше.
У меня совещание с интеллектуальной частью крепости. В кабинете собрались Паллас, Карамышев, Онуфриев и Кишков. Мои слова адресовались учёным, с врачами сложнее. Четвёрка гостей разместилась за столом для совещаний и с удовольствием дегустировала моё вино. Я ограничился чаем.
— А как же куб? — сразу воскликнул Карамышев.
Александр Матвеевич пришёл на совещание прямо из цеха, поэтому был немного взлохмачен, и от него пахло реагентами. Он продолжает работу над продуктами распада нефти, полностью погрузившись в эту тему. Потому учёный и переживает.
— Я не могу оставить куб здесь. Поймите правильно, но это секретная разработка, стоящая огромных денег. Скажу вам больше: чем дольше процесс перегонки останется втайне, тем большую выгоду получит Россия. Речь не только о материальной составляющей. Сложно представить, какой экономический эффект «карамыш» и остальные элементы принесут стране. Ведь это развитие собственного производства. Целая отдельная отрасль промышленности, господа! Мы пока получили минимум и стоим на пути многих открытий. Не мне вам рассказывать, насколько наша держава отстаёт от Европы. И вот вам целое направление, где русские — первопроходцы. Поэтому прошу соблюдать все наши договорённости, — перевожу взгляд на закивавших врачей.
Оба ученика ван дер Хека случайно стали свидетелями происходящего. Как можно скрыть такое, тем более от коллег? Дефицит общения у учёных колоссальный, вот они и рассказали о кубе врачам. Ничего страшного, парни вроде надёжные.
— Тогда я еду с вами! — снова воскликнул Александр Матвеевич. — Какой смысл сидеть в этой глуши? Только жалко терять время на дорогу. Я ведь так близко подобрался к смазочному веществу, способному полностью заменить дёготь! Но ничего, в более благоприятных условиях мы всё наверстаем.
Везёт мне на людей в этом времени. Особенно на учёных — настоящие фанатики идеи. Что сразу подтвердил Паллас.
— А я, пожалуй, последую вашему совету и останусь до конца осени. Мой труд по описанию здешней флоры и полезных ископаемых в самом разгаре. Думаю, лета мне хватит. После чего я хотел бы присоединиться к вашей лаборатории.
— Пётр Семёнович, в любое время! — называю немца на русский лад. — К тому же скоро вернётся Хардин, и рядом с крепостью начнут строить медеплавильное производство. Без ваших изысканий Андрею Владимировичу будет очень сложно.
Пока зима, инженер в сопровождении вооружённого отряда отправился на Урал искать кадры. Вернее, он будет откровенно похищать буквально прикованных к печам мастеров. После подавления восстания Пугачёва ситуация на Урале не изменилась. Демидов, Яковлев и подобные им заводчики принялись за прежнее, приковав людей к производствам. Смертность там такая, будто это не металлургические заводы, а рассадники чумы.
— Ваше сиятельство, а можно мне тоже остаться? — спросил Кишков и густо покраснел. — Я тут… это…
Присутствующие понимающе заулыбались, и я к ним присоединился. Неказистый тридцатилетний врач, большую часть жизни посвятивший учёбе, вдруг влюбился. Вернее, казаки быстро сориентировались, найдя подходящую девицу. Что логично. В здешних местах легче встретить саблезубого тигра, нежели доктора.