Небожителем себя возомнил? Казалось, всё под контролем. Главные заговорщики давно обезврежены, Долгоруков, Меншиков: одни расплатились звонким рублем и теперь тише воды ниже травы сидят по своим медвежьим углам, другие гниют в казематах, а кто-то и вовсе распрощался с головой на эшафоте, как Ушаков. И все? Каждое действие рождает противодействие. Я готовил атаку на церковников? Я получаю.
В моем будущем перевороты, лукаво названные историками «бархатными» или «цветными», развивались по одному лекалу. На улицы выплескивались толпы — возбужденные, ослепленные праведным гневом и кричащие о том, как всё плохо.
Никто из них не задумывался, что на следующий день после их «победы» станет в стократ хуже. Не так чтобы это было ново. За небольшим отличием. Там, в будущем, этим людским морем управляли через нейросети и мессенджеры. А здесь? Какая «информационная технология» сработала в XVIII веке? Церковный амвон и рыночные слухи?
Я обвел тяжелым взглядом застывших вдоль стола чиновников. В голове до сих пор не укладывалось, как мы пропустили момент, когда искра упала в порох.
— Толпа хлынула на улицы сразу после проповеди? — мой голос прозвучал сухо, разрезая тишину штаба.
Из тени выступил Антон Девиер, глава Тайной канцелярии. Лицо его было бледным, но собранным, черные глаза блестели опасным блеском.
— Никак нет, Ваше Величество. Возмущение началось позже, уже пополудни. Яд должен был растечься по умам, — сказал он.
— Что сделано на эту минуту? Рубите суть, — потребовал я.
— Задержан Федор Лопухин. Сейчас он под надежной охраной. Он сам связался с Голицыны и со Мной через Евдокию. А вот беглый каторжник, Степан Лопухин, оказал сопротивление при задержании… — Девиер выдержал секундную паузу. — Убит при попытке к бегству.
Я медленно кивнул, переваривая информацию. Лопухины. Опять эта неугомонная порода. Оживились из-за того, что я встречался с Евдокией? Может быть. Если нет центра протестного, то он может появиться и такой вот… никакой. Какие из разгромленных еще к 1718 году Лопухины?
— Подготовьте указ, — я чеканил каждое слово, чтобы писарь успевал заносить их на бумагу. — Отныне вся фамилия Лопухиных лишается дворянского достоинства. Навечно. Запретить им селиться в городах. Все поместья в европейской части России конфисковать в казну. Титул их, если и будет мною признан, то лишь за десять тысяч верст от Петербурга.
Можно было, конечно, поступить в духе времени: выволочь всю их семейку на площадь, прилюдно выпороть кнутом, а зачинщиков предать лютой, показательной смерти. Черни бы понравилось. Толпа обожает вид чужой крови и вывернутых внутренностей, она почти никогда не сочувствует тем, кто бьется в агонии на эшафоте. Но кровь порождает мучеников.
А так… Почему бы бывшим сиятельным Лопухиным не начать жизнь с чистого листа где-нибудь в глухих лесах русской Америки? Для высшего сословия лишение чести и статуса — удар страшнее плахи. Пусть они, будь они хоть четырежды Рюриковичи, на собственной шкуре поймут: моя власть простирается глубоко за пределы их жизней. Я могу стереть само их имя из истории. И это ледяное осознание остудит многие горячие головы.
Я резко повернулся к Миниху.
— Генерал-губернатор! Что предпринято вами для удержания столицы?
Христофор Антонович с привычной педантичностью начал чинно подниматься со стула, расправляя мундир. Я раздраженно махнул рукой, осаживая его обратно.
— Сидеть! К черту политесы, Миних. Пока мы будем расшаркиваться, город вспыхнет. Докладывайте!
Миних сухо сглотнул, мгновенно перестраиваясь на боевой лад.
— Город разрезан на части, Ваше Величество. По рекам и каналам пущены вооруженные боты. Приказ жесткий: топить и разгонять любые лодки с подозрительными скоплениями людей. Перебраться с одного берега на другой сейчас без проверки невозможно. Все мосты перекрыты рогатками и взяты под плотную охрану гренадерских караулов.
— Армия? — я подался вперед, впившись взглядом в генерала. — Рассудок в полках еще не помутился? Это главное.
— Солдаты в недоумении, ропщут, но строй держат, — отрапортовал Миних. — К казармам пытались прорваться попы в черном, размахивали крестами, смущали умы. Наши офицеры оттеснили их сомкнутыми рядами, взяли на штыки. Пока без выстрелов.
Значит, точка невозврата еще не пройдена. Военная машина верна мне. Но ситуация стремительно накалялась. Прямо сейчас там, у Марсова поля, толпа сжималась в пружину. И в самом центре этой клокочущей человеческой массы, непрерывно сменяя друг друга, надрывая глотки до хрипа, орали два главных зачинщика. Они распаляли пока еще сырой, стихийный бунт, пытаясь превратить его в сметающее всё на своем пути всепожирающее пламя.
Город превратился в переполненный, бурлящий котел. В последние дни по трактам в Петербург стянулись тысячи людей. Черные от весенней грязи крестьяне, мастеровой люд, мелкопоместные дворяне в заношенных камзолах, суровые городские казаки.
Изначально вся эта разношерстная масса стекалась в столицу с одной целью — проводить меня, своего сурового государя, в последний путь. Но вместо похоронного звона их оглушила весть о чуде. Оказалось, я жив. И скорбь мгновенно переплавилась во всеобщее истерическое счастье.
Но сейчас, я был уверен, в головах этой гигантской толпы, запертой на узких столичных улицах, насмерть бились две абсолютно противоположные идеи. И от того, какая из них победит, зависело не только мое будущее, но и судьба всей Империи.
Первый нарратив, запущенный моими людьми, работал безотказно: царь не просто воскрес, он прошел по кромке смерти, узрел саму Пресвятую Богородицу, и она, коснувшись его чела, вернула его в мир живых — спасать Россию. Этот слух вихрем пронесся по площадям, кабакам и грязным подворотням Петербурга, а оттуда, словно степной пожар, пошел гулять по необъятным просторам страны. Ну и газета вышла с тремя статьями по этому поводу.
Эта красивая, мистическая легенда должна была стать несокрушимым фундаментом, абсолютной идеологической базой моей обновленной Империи. И стала бы, если бы не натолкнулась на глухую, яростную стену церковного сопротивления.
Приходилось признать горькую правду: я совершил ошибку. Непростительное для человека из будущего упущение. Я слишком рано, слишком прямолинейно начал свой наезд на церковь.
И я, и тот, настоящий Петр Алексеевич, чье тело я теперь занимал, жили в иллюзии. Петр, запертый в своем мирке чертежей, верфей и ассамблей, искренне верил, что церковь сломлена. Что патриаршество уничтожено, Синод покорен, а священники превратились в послушных государственных чиновников в рясах.
Но это был самообман. За десятилетия жесточайшей ломки старых порядков Петру так и не удалось выжечь из народа темное, ретроградное, дремучее религиозное сознание. Оно пряталось, мимикрировало. Даже те вельможи, что покорно натянули европейское платье, сбрили