Я хотел, я был обязан упорядочить систему снабжения армии. Выстроить логистику и финансирование так, чтобы казенные деньги шли ритмично, а порой и авансом. Государство должно закупать продовольствие и порох выгодно, крупным оптом, а не бегать в панике по всей России, пытаясь реквизировать у крестьян последнюю телегу с фуражом, а потом годами мариновать купцов, заставляя их ждать, пока казна расплатится по долгам.
Мой план был прост и жесток в своей эффективности.
Уже сейчас, немедленно, в Харькове, Сумах, Изюме, Туле и даже в пограничных Черкассах должны закладываться серьезные, капитальные «магазины». Это должны быть не просто амбары, а настоящие универсальные военные хабы, защищенные склады. В них уже сегодня должно свозиться всё: вооружение, сменные стволы, тысячи пудов пороха, свинец, подковы, запасные лошади, и, конечно же, горы провианта и фуража. Война придет, и армия не должна остановиться ни на день из-за того, что какому-то полку не подвезли сухарей.
Начинать столь масштабную логистическую операцию по весне — дело не просто трудное, а самоубийственно затратное. Дороги раскисли, превратившись в бездонные реки чавкающей грязи, телеги вязли по самые оси, лошади рвали жилы. Интенданты в один голос выли, умоляя перенести начало поставок. Но если начинать работу так, как они предлагали — по сухим дорогам, не раньше середины лета, — то я точно знал: мы опоздаем. Война не будет ждать, пока просохнут русские тракты.
Тем более, что появилась еще одна колоссальная, прежде невиданная статья расходов. А именно — полевая медицина.
Я своей императорской волей объявил мобилизацию всем медикам, лекарям и костоправам, которые только нашлись в России — их и десятка-то на всю огромную страну едва набиралось, — чтобы они приняли посильное участие в подготовке армии. По моему прямому приказу уже были отпечатаны жесткие, написанные рубленым языком брошюры по организации санитарно-гигиенического состояния полков. Для восемнадцатого века — вещь немыслимая. Заставлять солдат кипятить воду, рыть отхожие места вдалеке от лагеря, регулярно стирать белье в щелоке… Командиры смотрели на эти правила как на блажь полоумного.
Именно поэтому я потребовал, чтобы этот устав донесли до каждого полкового командира под его личную роспись и полковую печать. Чтобы потом, когда начнется кампания, я мог с полным правом спросить — и спросить страшно — за то, почему в отдельно взятом соединении люди мрут от дизентерии до того, как увидят врага. Я угрожал в указах такими карами, вплоть до расстрела перед строем и лишения дворянства, что, надеюсь, господа офицеры проникнутся.
Впрочем, Общее собрание командиров должно было еще состояться в Москве, перед самым началом операции, которую я в своих документах условно окрестил «Крымский гамбит». Вот там, глядя им прямо в глаза, я лично разжую все меры, которые необходимо соблюдать при длительных маршах и организации лазаретов.
— Как только Кардиган вернется, — я снова переключил внимание на Посошкова, чей лоб уже блестел от пота, — немедленно, в тот же день начинайте с ним работать по организации Государственного банка. Хватит хранить золото по сундукам, пора заставить его работать на экономику.
Я тяжело поднялся из-за стола, прошелся по кабинету, разминая затекшую спину.
— И не забывай главное, Иван Тимофеевич. Твое министерство должно принять самое активное участие в посевной. Армию мало вооружить, ее надо кормить. Закупайте плуги. Везде, на любых мануфактурах, где они просто лежат нераспроданным мертвым грузом — всё должно быть скуплено казной и роздано крестьянам в счет будущих податей. Все косы, все серпы, железные молотилки… Всё это на тебе. Завали страну железом, чтобы осенью она завалила нас хлебом.
Я давал эти распоряжения, а сам прекрасно понимал, что вешаю на плечи старого Посошкова неподъемный груз. Он не обладал той жесткой, бульдожьей хваткой и исключительными организаторскими способностями, которые требовались сейчас. Он был, скорее, гениальным теоретиком. Экономистом от Бога, родившимся слишком рано. Но мне приходилось использовать его на износ, бросать в самое пекло просто потому, что остальные мои вельможи вообще не понимали, о чем идет речь, когда дело касалось сложных финансов. Для них казна была просто большим кошельком: есть деньги — гуляем, нет — собираем налоги.
В том же, что лорд Кардиган в ближайшее время вернется, я не сомневался. То, что больше миллиона рублей серебром вчера благополучно прибыло в Ригу, красноречиво говорило о том, что вербовка в Англии сворачивается. Осталось только дождаться полноценного открытия морской навигации, когда зафрахтованные суда начнут привозить в Россию тысячи жадных до наживы британцев и голландцев.
Они поедут сюда, ослепленные жаждой богатства, чтобы участвовать в том, что я про себя называл «Русской золотой лихорадкой». Мы отправим их на Урал, куда-нибудь в Миасс. Пусть мерзнут, пусть роют землю, пусть намывают золото. Да, кто-то из них сказочно разбогатеет и уедет обратно в свой Лондон щеголять мехами. Плевать. России прямо сейчас, как воздух, нужны были живые деньги для индустриального рывка. А значит, львиная доля, тяжелый государственный налог с каждого грамма намытого старателями золота будет оседать в нашей казне. Иностранные руки сами вытащат для нас из земли фундамент новой Империи.
Все ресурсы: свои ли, или чужие, но я обязан использовать.
Глава 17
Петербург.
8 апреля 1725 года.
Петербург.
8 апреля 1725 года.
Я отпустил бледного, загруженного сверх всякой меры Посошкова. Устало потер воспаленные, режущие от недосыпа глаза. Мысль о том, чтобы пойти в свои покои и просто рухнуть на кровать, казалась невероятно соблазнительной. Но ноги, словно обладая собственной волей, понесли меня в совершенно другом направлении. По гулким, слабо освещенным коридорам дворца — в соседнее крыло. Туда, где за тяжелыми дверями в душной лихорадке металась моя дочь Наталья.
В полумраке коридора, прямо у входа в ее покои, от стены отделилась знакомая, богато одетая фигура.
— Ваше Императорское Величество… — низко, почти касаясь пола напудренным париком, поклонился мне Меншиков.
Он дежурил здесь, как побитый пес под дверью хозяина.
— Алексашка, сегодня я тебя не приму, — глухо, надтреснутым от усталости голосом бросил я, не сбавляя шага. — Мы с тобой всё уже обговорили. Езжай и занимайся тем поручением, что я тебе дал.
Потом посмотрел на Василия Суворова.
— Почему посторонние у моих покоев? — строго спросил я.
— Так ваше величество, ваше дозволение было у Александра Даниловича, — сказал растерянно майор.
— Уже нет, — отрезал я. — Все вопросы мы решили.
— Государь, мин херц, дозволь быть рядом с тобой на войне! Да лучше пусть меня в бою убьют за тебя, чем позор такой! — выкрикнул Меншиков.
Я прошел мимо, даже не взглянув на него,