— Будет исполнено, Ваше Величество, — обреченно вздохнул он.
— Ищи себе мудрых помощников, Лаврентий, — уже спокойнее сказал я. — Нанимай смышленых студентов, передавай им часть своих рутинных обязанностей. Вот и вся тайна того, как успевать исполнять волю мою и при этом спать по ночам.
Я оставил озадаченного медика переваривать азы делегирования полномочий и на цыпочках подошел ближе к кровати. Опустился на край постели, взял в свои большие, мозолистые ладони маленькую горячую ручку дочери.
— Что там, батюшка? — шепотом спросила Наташа, заглядывая мне в глаза. В ее взгляде плескалась робкая надежда. — Медик сказал, что я буду жить?
Я наклонился и поцеловал ее в бледный лоб, чувствуя, как отпускает, растворяется свинцовая тяжесть последних недель.
— Еще как будешь, милая, — радостно, почти мальчишеским тоном заявил я. — Еще как будешь!
* * *
Петербург.
10 апреля 1725 года.
Дела военные, постоянные сводки о перемещении полков и расчеты снабжения тянули на себя всё мое внимание. Но разум диктовал иное. Я сидел за массивным столом, заваленным картами, и заставлял себя переключиться на другое дело. Возможно, сейчас оно было куда важнее любой кампании. Приближалась посевная. И от того, как мы к ней подготовимся, зависело, будет ли империя голодать следующей зимой.
На краю стола высилась стопка еженедельных докладов от губернаторов. Всех, кроме только особо дальних, сибирских. Я ввел это правило недавно: каждый наместник обязан был лично отчитываться, что конкретно сделано во вверенной ему губернии за прошедшие семь дней, и какой реальный эффект это принесло.
Разумеется, я понимал издержки. Содержание огромного штата курьеров, скачущих по разбитым трактам из концов империи в столицу, влетало казне в копеечку. Возможно, для самой эффективности управления это пока приносило больше суеты, чем пользы. Но эта мера, как минимум, заставляла неповоротливых бояр шевелиться или хотя бы развивала их фантазию.
И фантазия их порой била ключом. Читая очередную отписку, полную канцелярского елея и пустых фраз о «неустанном бдении», я с раздражением брал перо и размашисто выводил резолюцию прямо поверх текста: «Еще раз пришлешь подобную чушь — поедешь губернаторствовать на Сахалин». Впрочем, тут же зачеркивал.
Сахалин я в официальных бумагах не упоминал. Кажется, наши славные мореплаватели его еще толком не открыли и на карты не нанесли, не поймут. Я исправлял: «…в Охотск». Одно это слово, отдающее морозом, каторгой и цингой, напрочь отбивало у любого вельможи охоту врать мне или игнорировать мои прямые требования.
А Охотск, если бы я туда, действительно ссылал всех нерадивых, стал бы самым густонаселенным городом России.
Да, это ручной режим управления. Худший из возможных сценариев, в корне неправильная организация государственной машины. Но сейчас мне нужно было учинить эту встряску, чтобы своими глазами увидеть компетенцию тех, кто сидит на местах по всей России. И картина вырисовывалась предельно ясная. В голове уже лежал готовый список тех, кого нужно гнать в шею при первой возможности, кто лишь просиживает штаны на своем месте, имитируя бурную деятельность.
Нужно только понять, кого на их место направить. Заменить одни «штаны», другими, но пожиже — это пусть на самое дно.
Я всерьез думал учредить Министерство сельского хозяйства. Но быстро понял, что сажать в кресло некого. Предложи я этот пост кому-то из знатных родов или даже тем ловким выскочкам, что сделали карьеру лично при мне — никто бы не согласился. В их понимании это было кровным оскорблением.
Они готовы были пойти на плаху, интриговать, рисковать состоянием, лишь бы их честь не была попрана назначением на должность «главного по навозу». Поразительное лицемерие. Ведь не в крепостные же я их зову. Вся их сытая жизнь строится на сельском хозяйстве. И далеко не всегда приказчики тянут на себе всю работу: многие помещики весьма деятельно вникают в дела, торгуются за зерно и развивают собственные поместья. Но называться министром? Ни за что.
Нет, я бы мог заставить, напомнить, что они — все мои холопы. Но нужен же человек дела, который дышать станет проблемами и решать их, а не пить горькую, жалея себя, что назначен говноначальником.
В итоге функции этого нерожденного министерства пришлось взвалить на себя.
Я поднялся из-за стола и прошелся по кабинету. Канцлер Остерман сидел поодаль, приготовив бумагу.
— Писать не нужно… на то есть у меня. А ты, Андрей Иванович, слушай и думай, — скомандовал я, глядя в окно на серые улицы. — Каждое губернаторство повинно немедленно начать создавать крепкие крестьянские хозяйства. Подробный образец и регламент коих будет передан каждому из губернаторов.
Остерман кивнул, его перо сухо заскрипело по бумаге. Теперь его задача как канцлера Российской империи — взять эту заплывшую жиром губернаторскую братию за жабры и начать с ними работать вплотную.
Но бумагам в России верят мало. Нужен был человек, который будет бить по рукам на местах. Своего рода «око государево». Таким ревизором я назначил Артемия Волынского. Человек молодой, невероятно перспективный, жесткий и хваткий. Он должен был разъезжать по губерниям и лично проверять, как исполняются указы.
Я не питал иллюзий. Волынский и сам был вор. Но перед назначением мы смотрели друг другу прямо в глаза, и разговор был предельно откровенным. Уговор строился на простой математике: какую сумму казнокрадства он выявит и сможет доказать у других, с той и получит свою законную долю в карман.
Цинично? Да. Но других рычагов, чтобы мотивировать людей на поиск чужой недостачи, у меня попросту не было. В этой стране простые слова о долге давно не действуют, к прямым угрозам все привыкли. Менять будем. И уже появляются люди, которые служат за совесть. Но их мало.
Между тем, каждый чиновник готов рискнуть головой ради того, чтобы получить чуть больше выгоды. Значит, я буду использовать их алчность как рабочий инструмент.
— С каждой губернии повинны мне предоставить в следующем году не менее двадцати пудов отменной картофелины. И размером она должна быть не меньше, чем вот этот кулак.
Я сжал правую руку и тяжело опустил ее на столешницу.
— А ежели подобного нероду не будет, то виновный губернатор повинен лично явиться в столицу, дабы этот самый кулак выбил ему зубы. Записали?
Петр Скорняк, сидевший во главе стола со своей писарской командой, замер. Его перо остановилось на полпути к чернильнице. Он поднял голову и бросил на меня короткий, удивленный взгляд.
Я лишь усмехнулся. Да, тон вышел совсем не канцелярский. Но именной указ императора вполне может звучать и так. Это закон нужно