А еще я очень четко уловил: в Москве нужно держать ухо востро. В воздухе над Кремлём и кривыми улочками осязаемо витал густой запах прошлого. Запах допетровской, дремучей Руси, стрелецкой вольницы и тихих заговоров. Местная элита оказалась под стать городу. Стоило им только прознать, что являться перед моими светлыми очами в неудобном, тесном европейском платье не обязательно, как добрая половина двора тут же вырядилась в тяжелые дедовские кафтаны.
Да, это смотрелось колоритно. Богато, статно, невероятно красиво — эдакая ожившая историческая сказка. Но за этим шелково-соболиным маскарадом скрывался явный, хоть и безмолвный вызов. Это была политическая демонстрация. Они словно говорили мне: «Смотри, государь. Старая Русь никуда не ушла в небытие. Авось и возродится. Мы здесь, мы живы, и мы ждем». Эдакое предупреждение — веди себя аккуратнее, императорушка, не руби сплеча.
Силенок у них нет на такие заявления. Но разве же в своих фантазиях не хочется бросить вызов мне, императору?
Впрочем, из этого вязкого болота меня здорово выручил Феофан Прокопович. Возрождение патриаршества и избрание Русского патриарха после долгого перерыва должно было состояться именно здесь, в Первопрестольной. И это событие стало для меня идеальной дымовой завесой. Выборы первосвященника поглотили умы абсолютно всех — от спесивых князей до простых обывателей.
Да что там обыватели! Даже местный криминал, который в просторной Москве, в отличие от зарегулированного Петербурга, цвел буйным цветом и жил куда вольнее, казалось, замер в ожидании церковного исхода.
Между прочим, порядок в Москве нужно наводить жесткий. Ворья тут… много. Оно и понятно. С одной стороны Москва — она все еще купеческая, ремесленная, не бедная точно. С другой стороны, тут куда как меньше возможностей для борьбы с криминалом. Даже и гвардии нет, а пехотный и гренадерский полк… Да нет же! Задача военных готовится к войне и воевать и только в исключительных случаях заниматься правоохранительной деятельностью.
Задал я вектор развития Первопрестольной, дал того самого «волшебного пенделя». Ну и под шум интриг и суеты предстоящих выборов патриарха, я благополучно ускользнул.
И теперь моя карета увозила меня на юг. Туда, где собирались полки, где скоро запахнет порохом и сталью. Я ехал, чтобы принять личное участие в боевых действиях… ну, или хотя бы присутствовать километрах в тридцати позади линии фронта. Потому что строить из себя героя, лезть в гущу сражения и скакать впереди своих войск на белом коне я совершенно не собирался. Моя задача — управлять империей, а для этого нужно, как минимум, остаться в живых.
«Ваше Императорское Величество, коли вы при войсках не побудете, люди роптать начнут! Ведь не бывало еще такого, чтобы государь российский в стороне от дел ратных стоял!» — эти голоса преследовали меня последнюю неделю.
Уговаривали все. Об этом вкрадчиво, с заботой во взоре твердил интриган Бестужев, который к реальной войне имел примерно такое же отношение, как генерал-губернатор Петербурга, Миних — к изящному балету. Об этом, сердито топорща усы, бурчал старый рубака Михаил Михайлович Голицын. Обиженный тем, что я не отпустил его на фронт лично (как того, по его мнению, требовал долг), князь прямо заявил: раз уж он сидит в тылу, то сам государь всенепременно обязан возглавить поход.
В какой-то момент это поразительное единодушие высшего света начало меня всерьез напрягать. В голову закралась холодная, липкая паранойя: а не происходит ли сейчас то, о чем я вскоре горько пожалею? Уж больно слаженно, в едином порыве они выпроваживают меня из столицы на войну. Не ждет ли меня по возвращении закрытый Кремль и новый монарх на троне? Или, что еще вероятнее, не прихлопнут ли меня где-нибудь по дороге, списав всё на «шальную татарскую стрелу»?
Но, взвесив все «за» и «против», скрипя зубами, я вынужден был признать их правоту. Государство привыкло к тому, что царь — это бог войны. Предыдущий великий государь одним своим колоссальным присутствием и неуемной, бешеной энергетикой заряжал не только пушки, но и сердца солдат и офицеров. Я обязан был держать эту марку.
К тому же, появившись в ставке армии, я покажу всей России ясный сигнал: проблема набегов Крымского ханства для меня — животрепещущая, рвущая душу беда. Народ должен видеть: царь-батюшка не отсиживается за толстыми стенами, пока его подданных угоняют в полон. Он сам лезет в пекло, вставая на их защиту.
Между прочим, именно этот нарратив и должны были отработать мои новые газеты.
Еще в Москве я отдал строжайший приказ: учредить местный печатный листок. Схема простая, но рабочая: каждые три дня фельдъегеря гонят лошадей, доставляя свежие новости из Петербурга в Москву. Местные редакторы их правильно интерпретируют, верстают и выдают в печать. Параллельно они обязаны собирать слухи и известия по самой Первопрестольной, которая и по площади, и по населению пока изрядно превосходит мой строящийся Петербург.
Главное, что нужно было вбить в головы издателей: газета — это не столько развлекательный контент (хотя светские сплетни я тоже планировал понемногу вводить для тиражей), сколько мощнейший рупор государственной пропаганды. Пусть на каждой странице пишут, какой наш государь смелый богатырь, и как сердце его августейшее обливается кровью от страданий верноподданных на южных рубежах.
А в самом низу, мелким, но жирным шрифтом будет приписка: «Ежели кто из сословий желает помочь славному русскому воинству для скорейшей виктории, то может сделать сие следующим образом…» — и далее реквизиты для пожертвований серебром, сукном и провиантом.
Чтобы этот механизм заработал, почву нужно было унавозить.
Я прикрыл глаза, вспоминая вчерашний день. Собрание московского дворянства. Полумрак Грановитой палаты, мерцание сотен свечей, блики на золотом шитье тяжелых боярских кафтанов.
Я стоял на возвышении, вглядываясь в их лица, и вещал предельно пафосно, играя голосом, выжимая из них эмоции:
— Вы, славные люди московские, должны помнить из страшных рассказов предков своих, как татарва жгла Москву! Как небо над Кремлем чернело от дыма! Как угоняли детей наших, стариков и жен в дикую степь на поругание, продавая на невольничьих рынках, словно скот! И сейчас идут они на нас большой своей ордой! А турки с ними заодно, снабжая басурманов пушками и янычарами! — мой голос громом отражался от сводчатых потолков.
Зал замер. Я видел, как у многих сжимаются кулаки. Генетическая память —