Я сделал большой глоток. Горячая, жирная, солено-пряная жижа обожгла горло. Гадость, признаться, редкостная — для человека, выросшего на кофе и классическом цейлонском чае. Но я даже не поморщился. Я пил эту степную похлебку, заменявшую калмыкам и русский сбитень, и кисель, и густой суп, с таким невозмутимым лицом, будто это был лучший нектар. Мои союзники оценили этот жест сполна.
Расставались мы на развилке, откуда калмыки должны были свернуть к Самаре — месту сбора их туменов. Прощание вышло на удивление теплым. Я услышал немало пылких заверений в абсолютной верноподданности.
И если к клятвам молодого Церен-Дондука я отнесся снисходительно — ему, кроме как на мою царственную волю и русские штыки, опереться в степи пока было не на кого, — то скупые, веские слова старого баатора стоили дорогого. Когда этот покрытый шрамами волкодав приложил руку к груди и склонил голову перед моей каретой, я понял: правый фланг моей будущей армии в надежных руках.
— Доклад! — жестко потребовал я, стремительным шагом буквально влетая в штабную комнату.
Генералы и старшие офицеры, склонившиеся над разложенными на столе картами, мгновенно вытянулись во фрунт.
— Крымско-татарское войско подошло к Бахмуту и с ходу попыталось прорваться дальше. Первый накат наши остановили, — по-военному четко, без лишних сантиментов отрапортовал генерал-лейтенант Матюшкин.
Именно его я поставил во главе нашей действующей армии. Почему я доверил армию, пусть и разделенную на три корпуса, именно ему? Дело было вовсе не в том, что Матюшкин приходился мне дальним родственником. Причина была сугубо прагматичной: так уж вышло, что именно с ним я в последние месяцы больше всего говорил о тактике и о моем собственном, новаторском видении грядущей войны.
Матюшкин оказался на редкость понятливым. Я не навязывал ему свою волю слепо. Я слушал его контраргументы. Порой, несмотря на то, что генерал взирал на меня почти фанатично-преданными глазами, он осмеливался спорить, доказывая правоту старой школы.
Исподволь я интересовался мнением и других военачальников. В том числе и военного министра, который сейчас безвылазно сидел в Воронеже, мертвой хваткой контролируя логистические потоки. Ему в помощь я отрядил целую свору фискалов — они должны были пресекать любое воровство провианта и пороха. Хотя я был реалистом: даже после введения строгих накладных и расстрельных статей, коррупция всё равно найдет лазейку.
— Кто держит оборону? — резко перебил я Матюшкина.
А в голове в этот момент тяжелым, мрачным набатом билась другая, непроизнесенная вслух мысль: *«Кого мы прямо сейчас отдаем на растерзание этому зверю, чтобы выиграть время?»*
— Сводный отряд донских казаков, Изюмский слободской полк, приданные им три роты драгун и один артиллерийский полк, — сухо перечислил генерал.
— Генерал Вейсбах? — спросил я.
— Еще не прибыл. Но он ведет к месту три полка драгун и другие силы, — отрапортовал Матюшкин.
Мало… все равно мало, чтобы победить, но более чем достаточно, чтобы стянуть все силы татар и турок на себя, удержать их, дать возможность реализовать план.
Сердце невольно сжалось. Жалко было этих людей. Да, пути отхода для них были заранее подготовлены и продуманы. Но получится ли у командиров на местах грамотно высчитать тот самый критический момент, когда позиции нужно будет оставить, не превращая отступление в паническое бегство? И успеют ли они вообще оторваться от легкой татарской конницы?
— Выдвигаемся, как и запланировано, через десять дней. Идет накопление резервов, работа по боевому слаживанию продолжается, — доложил Матюшкин, повторив термин практически моими же словами.
И это было правильно. За долгие годы развития военной науки к моему родному XXI веку сложилась четкая терминология. Я был твердо убежден: без точных, емких понятий крайне сложно донести информацию до штабов и выстроить грамотную работу с офицерским корпусом. Поэтому я заставлял генералов учить новые слова.
— Хорошо, — кивнул я. — От «грека» были еще донесения?
— Так точно, Ваше Императорское Величество. Сведения получены, — понизив голос, ответил генерал.
— Тогда после совещания останетесь и обстоятельно доложите мне всё с глазу на глаз.
Я оторвался от карты и обвел тяжелым взглядом присутствующих офицеров. Особо задержал взор на фигуре Морица Саксонского. Сын Августа Сильного, блестящий вояка, искавший славы под русскими знаменами, смотрел на меня с нескрываемым азартом.
— Господа офицеры! — мой голос хлестнул по штабной комнате. — Продолжайте гонять солдат до седьмого пота, не жалея пороха! Водите их в штыковые атаки, перестраивайте в каре по десять, по двадцать раз на дню! Имитируйте панику, отступление и внезапные контратаки. Вбивайте в них рефлексы палками, если потребуется! Как говорится — тяжело в учении, легко в бою!
Я оперся костяшками пальцев о стол, нависая над картой.
— Я доподлинно знаю, что за последние два месяца вы в своих полках и дивизиях сожгли на стрельбищах столько пороха, сколько русская армия раньше за три года не сжигала. И это — правильно! Порох мы наделаем еще. А вот мертвых солдат из могил не поднимем. Готовьте людей! Скоро мы бросим их в настоящее пекло.
Я выдержал паузу, внимательно изучая лица генералов. По рядам пробежали скупые, понимающие усмешки. И это меня успокоило: если бы речь шла о подлом, циничном воровстве пороха со складов, вряд ли бы эти тертые жизнью офицеры восприняли мои слова как шутку. Значит, порох действительно сгорел в стволах на стрельбищах, а не утек налево.
Мне ведь докладывали: плотность огня на нынешних учениях такая, какой не на всякой настоящей войне сыщешь. Старый фельдмаршал Михаил Михайлович Голицын с восторгом писал, что рекруты намертво вбили в мышечную память основы штыкового боя, причем с новыми, как их прозвали в войсках, «императорскими ухватками». Хвастался, что за месяц столь интенсивной муштры мы добились результатов, которых раньше армия не видела и за год.
Ну, да Бог с ним, с восторгом Голицына. Читая эти бравурные реляции, я каждый раз чувствовал, как у меня предательски подрагивают руки, а по спине катится холодный пот от осознания того, какие чудовищные, немыслимые суммы мы прямо сейчас выстреливаем в воздух. Свинец и порох пожирали казну с пугающей скоростью.
Дело дошло до того, что нам пришлось идти на поклон к полякам — скупать у них за бешеные деньги взрывчатку, пули и даже холодное оружие. Да и к австрийцам обратились с той же просьбой. Зарубежные караваны скоро должны начать пополнять киевские арсеналы, которые мы перед началом этой крупномасштабной кампании вычерпали практически до бетонного дна.
— Господа, с нами Бог, и мы не имеем права