«Иззи, — говорила она, — ты задал сегодня хороший вопрос?»
Казалось бы, мелочь, но в ней заключено все. Ведь вопросы — двигатель открытий; они само воплощение любопытства. Вопросы обо всем — от идей до людей — были ключом к мудрости Сократа.
«Такова суть науки, — объяснял Джейкоб Броновски, другой ученый из семьи еврейских иммигрантов той же эпохи. — Задай дерзкий вопрос, и ты уже на пути к дельному ответу».
Впрочем, вопросы вовсе не обязательно должны быть глубокими или острыми. Они могут быть простыми: «Что вы имеете в виду?» Пытливыми: «Как это работает?» Могут требовать ясности: «Простите, я не понял, не могли бы вы объяснить иначе?»
Для юного Исидора привычка задавать вопросы обернулась блестящей успеваемостью. Он совершал набеги на местную библиотеку, разыскивая научные книги. Первую научную статью он опубликовал еще в начальной школе [63]. Успехи в учебе открыли перед ним путь в Корнеллский университет, Колумбийский университет, а затем — в лучшие институты Европы. Он был консультантом Манхэттенского проекта и советником Эйзенхауэра. Его группа в Массачусетском технологическом институте участвовала в разработке радара. Он работал с величайшими научными умами, в том числе с Нильсом Бором и Робертом Оппенгеймером. Жажда задавать вопросы, исследовать, докапываться до сути сделала его одним из выдающихся физиков своего времени. В 1940 году Альберт Эйнштейн номинировал его на Нобелевскую премию; в 1944-м Раби ее получил. Его труды легли в основу изобретения МРТ.
Вопросы — ключ не только к знанию, но и к успеху, открытиям и мастерству. Именно благодаря им мы учимся и растем.
С раннего детства нас переполняют вопросы. Мы хотим знать, как называются вещи. Хотим знать, как они работают. И больше всего мы хотим знать, почему, почему и почему. Но, взрослея, слишком многие утрачивают этот порыв. «Я думаю, что физики — это Питеры Пэны человечества, — сказал как-то Исидор. — Они никогда не взрослеют и сохраняют любопытство».
Увы, слишком многих детей лишают любопытства; его вытравливают взрослые, которые, раздраженные собственными неурядицами, отмахиваются от вопросов фразой: «Потому что я так сказал». И в конце концов дети перестают спрашивать.
Мы должны бороться за ту часть себя, которая отваживается задавать вопросы.
Современником Джейкоба Броновски и Исидора Раби был еще один великий ученый — Ричард Фейнман. С самого детства отец не просто поощрял его вопросы: он открыл ему искусство задавать их. Он никогда не требовал от сына оставить тему и не говорил: «Я не знаю», если только это не было приглашением к совместному исследованию.
Он любил подолгу гулять с сыном в лесу. «Видишь ту птицу? — спрашивал отец. — Какая это птица?» Это не было викториной, ведь зачастую отец маленького Ричарда просто выдумывал названия. Он говорил, что можно знать названия всех птиц на всех языках мира, но это ровным счетом ничего не даст. На самом деле он хотел вместе с сыном понять, почему птица копается в своих перьях. Чтобы почистить их после полета? Понаблюдав, они заметили, что птицы делают это не только после приземления. В конце концов отец объяснял: «Потому что ее беспокоят вши». Вот! [64]
Ричард научился подмечать мелочи и следовать за своими наблюдениями, поняв, что интересные открытия — результат именно этого процесса. Один вопрос тянул за собой другой, и это было прекрасно. Отец хотел, чтобы сын замечал и нечто большее — то, что легко упустить, если слишком сосредоточиться на том, что прямо перед носом. Он говорил: «Что приводит в движение такую-то вещь? Солнечный свет». А потом начиналась увлекательная беседа. Ричард отвечал:
— Нет, игрушка работает, потому что в ней заведена пружина.
— А как закрутилась пружина?
— Я ее закрутил.
— А откуда у тебя силы для этого?
— От еды.
— Но еда появилась только благодаря солнечному свету.
Впоследствии Ричард Фейнман получит Нобелевскую премию, но тогда, в детстве, именно отец открыл для него мир вопросов.
Он даже побуждал сына подвергать сомнению титулы и награды. Указав на фотографию папы римского в газете, отец спросил Ричарда: «Вот стоит один человек, а все остальные ему кланяются. В чем же разница?» И отец — торговец униформой — заметил: «Вся разница заключается в шапке, которая на нем надета» [65].
Со временем эта привычка укоренилась. Однажды мальчик играл с игрушечным вагончиком, в котором лежал шарик.
— Слушай, пап, я кое-что заметил. Когда я тяну вагончик, шарик катится к его задней стенке. Когда же я вдруг резко останавливаюсь, то шарик катится к передней стенке вагона. Почему это происходит?
— Этого не знает никто, — сказал отец. — Основной принцип состоит в том, что движущееся тело стремится продолжать свое движение, а покоящееся тело стремится оставаться в покое, если только его сильно не толкнуть. Эта тенденция называется инерцией, но никто не знает, почему она имеет место [66].
Фейнману особенно запомнилось, что отец не просто ответил, не просто дал явлению название, а помог сыну понять суть. Более того, он приоткрыл таинственную сторону предмета — загадку, разгадку которой Ричард будет искать всю жизнь.
Спрашивая, мы получаем ответы, а ответы порождают новые вопросы. От незнания мы приходим к знанию, а в конечном счете — к истине. Вот почему так важно усвоить: глупых вопросов не бывает. Ведь человек становится умным, только задавая вопросы. И чем они дерзновенней и настойчивей, тем лучше.
Мы должны задавать вопросы в молодости, но и в старости, после обретения власти и знаний, важно сохранять смирение, чтобы продолжать спрашивать. Марк Аврелий отмечал, что Антонин Пий, его предшественник на императорском троне и наставник в течение двадцати лет, проводил «во время совещаний расследование тщательное и притом до конца, без спешки закончить дело» [67].
Человек, у которого, казалось бы, должны быть все ответы, которому положено принимать все важные решения, сам задавал множество вопросов — как подобает каждому из нас.
Мы спрашиваем. Нас спрашивают. Бесконечный цикл познания и открытий.
Годы спустя, когда Фейнман приехал домой на каникулы из Массачусетского технологического института, вопрос нашелся и у отца.
— Теперь, когда ты во всем этом разбираешься, — сказал он, — я хочу задать тебе один вопрос, который всегда меня занимал и который я никак не мог понять. Я понимаю, что при переходе атома из одного состояния в другое он испускает частицу света, называемую фотоном. Находится ли этот фотон в атоме заранее?
— Нет, — ответил Фейнман, — заранее этого фотона там нет.
— Что ж, — сказал отец, явно не удовлетворенный ответом, — тогда откуда же