Тысячелетиями великие мужчины и женщины трудились над мудростью — задолго до того, как Сократ, как говорят, низвел философию с небес на землю. Мы рассмотрим идеи Монтеня и Эмерсона — наших проводников в этой книге — наряду с высокомерием и глупостью тех, кому следовало бы быть умнее. Мы изучим терпеливую, практическую мудрость Линкольна и противопоставим ее импульсивной незрелости так называемых гениев, которые при всем своем блестящем уме так многого не понимают.
Но прежде всего рассмотрим их труд, потому что мудрость никому не доставалась даром.
Как и другие добродетели, мудрость — это следствие правильных поступков, совершенных правильным образом и в правильное время, причем не единожды, а изо дня в день, всю жизнь. Она — результат метода, и все же завладеть ею нельзя.
Потому что она сама и есть метод.
И метод этот вовсе не новаторский: это те же практики, те же вопросы, которые люди задавали, и те же действия, которые они предпринимали, с тех пор как начали бродить по земле. Это наставничество и ученичество. Это изучение истории. Это чтение, очень много чтения. Это поиск нового опыта. Это погружение, открытия, анализ, обсуждение, дебаты и поиск ответов. Это сосредоточенность и наблюдение. Это стремление избегать ошибок — и умение учиться на них. Это самоанализ. Это готовность сомневаться в собственных убеждениях. Это верность роли ученика — вне зависимости от возраста и достижений.
Методы могут быть просты, но легко ли им следовать? Ежедневная отдача может быть скромной, но в масштабе всей жизни…
Мы можем стать мудрее, но не мудрыми.
Стать умнее, но не умными.
Приближаться, но никогда не дойти до конца.
Мудрость доступна любому, кто готов ее заслужить.
Мудрость не дарит комфорта.
Мудрость — это битва, которую нужно выиграть.
Мудрость требует усилий.
Мудрость того стоит.
Часть I. Агогэ (Ваш тренировочный полигон)
[14]
Никто не становится мудрым случайно.
Мы должны добыть это сами. Никто не преподнесет нам образование. Самое важное решение в жизни — стать учеником и оставаться им не только в школе или в своей профессии, но и всю жизнь. Не зря мудрые люди так мало говорят о мудрости. Они по-прежнему слишком заняты ее поисками, по-прежнему видят в себе лишь учеников. Хорошее образование прививает нам правильные ценности, здравые идеи, полезные привычки — тот инструментарий, что позволяет усвоить все уроки, которые способен преподать мир. То, чем мы наполняем разум — не только в юности, но и в зрелом возрасте, — формирует своего рода капитал, которым мы станем пользоваться в будущем. Практика, которую мы нарабатываем сейчас, станет нам опорой… или подведет. Мы должны учиться у истории и у человечества, развивать умение слушать, смотреть, познавать. Мы должны взращивать неуемное чувство любопытства, неутолимую жажду знаний. Чтобы проложить собственный курс, потребуются железная дисциплина и немалое мужество. Приступим?
Необычное образование…
Отпрыск знатного рода Мишель де Монтень должен был провести свои ранние годы в роскоши и окружении слуг. Вместо этого родители отправили его жить в местную крестьянскую семью — не из пренебрежения, а чтобы дать ему то, чего он не мог получить дома. Большинство богатых детей в XVI веке отдавали кормилицам и нянькам, однако Монтень жил хоть и по соседству с родовым имением, но в мире, бесконечно далеком от него, — по его собственным словам, «подчиняясь общему для всех естественному закону» [16].
Это было необычное начало необычного образования, которое продлилось до последнего вздоха Монтеня в возрасте пятидесяти девяти лет.
После жизни в крестьянской семье Монтеня вернули домой. Отец постановил, что в присутствии сына все должны говорить исключительно на латыни. Вместо впитывания местного французского диалекта Монтень жил в мире Горация и Катона, осваивая язык так же естественно, как это делали древние.
Эту затею поддерживали даже деревенские жители, и спустя годы Монтень с удивлением услышал, как один из них между делом назвал какой-то предмет латинским словом — настолько глубоко укоренилась привычка, заведенная ради мальчика. Поскольку на иных языках поблизости не разговаривали (учитель латыни был немцем и не знал французского), латинский дался Мишелю быстро и безболезненно. Римляне впервые пришли в Бордо около 60 года до нашей эры. Империя давно пала, но для Монтеня Urbs Aeterna — Вечный город — по-прежнему оставался вечным.
Вскоре мальчик владел языком свободнее своих родителей и даже наставника. «Что до меня, — писал позднее философ, — то даже на седьмом году я столько же понимал французский или окружающий меня перигорский говор, сколько, скажем, арабский» [17].
Казалось бы, столь строгое и целенаправленное — если не сказать странное — образование должно было быть лишено радости. Но Монтеню повезло, ибо любовь и нежность формировали его не меньше, чем эти эксперименты. Позже отец решил обучить его греческому языку, превратив занятия в игру: «Мы перебрасывались склонениями вроде тех юношей, которые с помощью определенной игры, например шашек, изучают арифметику и геометрию». Монтень вспоминал, что отцу советовали воспитывать душу сына «в кротости, предоставляя ей полную волю, без строгости и принуждения», уважать его выбор и прививать любовь к знаниям. Удивительно ли, что Монтень до самой смерти считал, что у него был лучший в мире отец?
Лишь дважды в жизни его наказывали физически — да и то мягко, как он отмечал; этим вряд ли могут похвастаться многие современные дети, не говоря уже о детях XVI века. По утрам его будил не ворчливый родитель или строгий школьный учитель, а звуки музыкальных инструментов. Так проявлялась трогательная забота: отец был убежден, что вырывать «нежный мозг ребенка» из сна толчком или криком — почти жестокость.
В семь лет Монтень, уже устав от снисходительных детских историй, ради забавы читал Овидия. Но он не был просто книжным червем. В доме Монтеня все служило обучению — даже розыгрыши или ошибки становились материалом для обсуждений. Все было задумано так, чтобы служить «назидательной книгой», из каждой ситуации извлекался урок, даже «проделка пажа, тупость слуги, застольная беседа» [18] становились возможностью обсудить, поспорить, проанализировать. Все следовало подвергать сомнению. Каждую идею — отслеживать до первоисточника. К великим мыслителям обращались за советом и ответами, но и с ними можно было поспорить. «Пусть наставник заставляет ученика как бы просеивать через сито все, что он ему преподносит, — писал позже Монтень, — и пусть ничего не вдалбливает ему