Чего же хотели снежинки Юга? По словам Линкольна, все очевидно: «того и только того, чтобы рабство перестали называть злом и вместе с ними провозгласили его благом». Север, который десятилетиями шел на компромиссы и терпел давление могущественных южных магнатов, воспрянул духом: наконец-то кто-то говорил правду, причем простым языком.
В дебатах с Дугласом, в своей знаменитой речи в колледже Купер-Юнион и в поездках по всей стране Линкольн приводил доводы против рабства и доказывал необходимость последовательных политических усилий, чтобы вернуть стране подлинный демократический контроль. И делал он все это в простой, доступной манере. «Говорят, я рассказываю великое множество баек. Пожалуй, так оно и есть, — признавал он, — но долгий опыт научил меня, что на простых людей… легче воздействовать яркой забавной историей, нежели чем-то другим».
Он проиграет Дугласу выборы в Сенат 1858 года — очередное поражение в длинной череде неудач на выборах, — но выиграет войну. «Борьба должна продолжаться, — сказал он после оглашения результатов. — Дело гражданской свободы не должно быть сдано после одного или даже после сотни поражений». Как оказалось, этот проигрыш через два года привел его к президентству.
Хорошо, что Линкольн не сдался, потому что, когда южане по собственной глупости распылили голоса на выборах 1860 года, они отдали победу Северу [261]. Но для лидеров Юга, привыкших к правлению меньшинства, сама мысль об избранном президенте Линкольне была невыносима. Южане решили отделиться.
Возможно, они думали, что запугивание сработает. Целое поколение оно срабатывало. При каждой угрозе, в каждом споре Север уступал интересам рабовладельцев, чтобы сохранить страну. В результате южане поверили в собственную ложь — повредились в уме — и теперь неслись навстречу самоуничтожению.
Джеймс Бьюкенен, предшественник Линкольна, ничего не предпринимал, когда Юг захватывал оружейные склады и угрожал федеральным фортам. Он бездействовал, когда крамола и заговоры свирепствовали в столице — и даже в его собственном кабинете. Линкольн же знал, что к чему. Он не собирался прогибаться. Он собирался защищать страну. Собирался сохранить ее единство. Когда его спросили, что передать колеблющемуся Кентукки в начале войны, Линкольн встал со стула, указал на себя и сказал: «Передайте моим друзьям: здесь наконец-то есть мужчина!»
«Если бы истории больше не за что было отметить Авраама Линкольна, — сказал позже Уолт Уитмен, — то достаточно уже того… что он выдержал тот час, тот день, что был горше желчи, — воистину день распятия, — что тот день не сломил его, что он не дрогнул, устоял и решил поднять себя и Союз».
Откуда Линкольн знал, что Север может победить? Как человек, никогда в жизни не занимавший руководящей должности, сумел возглавить огромную военную машину? Его администрации пришлось столкнуться не только с сепаратизмом, но и с международными конфликтами, пограничными стычками и недостроенным Капитолием — и это вдобавок к обычным заботам по управлению страной.
В начале войны регулярная армия США насчитывала менее двадцати тысяч человек. К августу первого года войны форму надели уже почти пятьсот тысяч. В одном только сражении при Энтитеме в 1862 году Союз за двенадцать часов потерял больше людей, чем стояло под ружьем во всей армии в 1860-м [262]. По скорости и масштабу это развертывание затмило мобилизацию в обеих мировых войнах — причем при куда более скромных технологических возможностях. Эта политическая, культурная и логистическая операция не имела прецедентов в истории человечества; не просто первая современная война, а в каком-то смысле первая демонстрация централизованного государства нового типа.
Чтобы оплатить все это, Линкольну пришлось ввести первый в стране подоходный налог. Пришлось продавать военные облигации на миллиарды. Пришлось создать армию и удержать шаткую коалицию штатов. «Его разум овладевал задачей дня, — сказал о нем Эмерсон, — редко человек столь соответствовал моменту».
На самом деле Линкольн не знал, как все это делается. Он разбирался на ходу.
Никто не совершал больше ошибок, чем Линкольн, — особенно в начале войны. Некоторые из них повторял многократно (назначил, снял, снова назначил и снова снял генерала Макклеллана в 1861 и 1862 годах). Но это и есть лидерство. Лидерство — это не всезнание. Лидерство — это решение проблем. «Лоцманы на наших западных реках ведут суда от точки к точке, как они это называют, прокладывая курс лодки не дальше, чем видит глаз, — объяснял Линкольн, — и именно так я намерен действовать в нынешней грандиозной передряге». Именно это больше всего поразило Эмерсона в Линкольне — «масштаб его понимания рос вместе с масштабом проблемы».
Примечательно, что его первая важная победа была одержана не на поле боя. Линкольн — как немногие президенты до или после него — понимал, как важно создать команду, представляющую противоположные политические, идеологические и региональные взгляды. Его помощники говорили: президент знал, что для успеха ему «нужны советники, помощники, глаза и руки для исполнения замыслов — и не только в ведомственной рутине, но и в высших вопросах лидерства и влияния; прежде всего, его главным мотивом, похоже, была репрезентативность, разнообразие талантов — одним словом, комбинация». В свой кабинет Линкольн набрал самых разных политиков — даже тех, кто открыто его недолюбливал и сам метил в президентское кресло.
Он охотно пригласил Эдвина Стэнтона, демократа, который однажды назвал его «настоящей гориллой» и пытался отстранить от важного судебного дела в 1855 году. Но Стэнтон был идеальным военным министром — и для Линкольна только это имело значение [263]. Он считал, что не имеет права лишать страну лучших и самых способных людей только потому, что они задели его чувства или не соглашались с ним по многим вопросам. «Я готов подержать лошадь Макклеллана, лишь бы он принес нам победу», — сказал Линкольн о генерале, который неоднократно его оскорблял.
Когда один друг сообщил ему, что некий член кабинета считает себя лучше Линкольна, президент спросил, не знает ли друг кого-нибудь еще с таким же мнением. «К чему этот вопрос?» — последовал озадаченный ответ. «Потому что я хочу собрать их всех в своем кабинете». Секретарь Линкольна писал, что первый вопрос о «команде соперников», которую собрал президент, сводился к тому, кто из них лучший и самый талантливый. «Можно смело утверждать, что никто — даже он сам — не назвал бы Авраама Линкольна». И все же благодаря именно этому смирению ему было суждено в итоге затмить их всех.
Впрочем, круг советников Линкольна не ограничивался кабинетом. Его жена Мэри Тодд Линкольн со временем стала даже более ярой аболиционисткой, чем сам президент, и, несмотря на их порой бурные отношения, он обращался к ней за советом. Линкольн часто советовался с Анной Кэрролл, удивительной