— Это я понимаю, это я очень хорошо понимаю. — Он посмотрел на меня с уважением. — Вы, Вадим Александрович, человек не простой. Я это давно заметил.
Мы поговорили еще минут пять о пустяках. Он спросил, как здоровье, как жизнь, я что-то ответил. Потом я поднялся, он встал вместе со мной, снова протянул руку.
— Если что, заходите. И при случае — сам дам знать. Как только запахнет переменами, я вам сразу весточку.
— Благодарю. А что у нас с Кудряшом, не скажете?
— А, с этим бандитом… — улыбнулся Татаринов. — Все, как надо. Позже скажу подробнее.
— Очень хорошо, — кивнул я.
Я вышел из кабинета, спустился по лестнице. На улице я остановился, застегнул пальто.
Надо подождать, сказал Татаринов. Ну, хорошо. Подождем. А что если он просто не хочет связываться? Такой вариант исключать нельзя. Мавр сделал свое дело, мавр может уходить — Шекспир это сформулировал давно и точно. Татаринов получил от меня все, что ему было нужно для дела Извекова, а теперь я ему не слишком нужен. Эдакй балласт. Необременительный, но и не интересный. Вежливо выслушать, развести руками, отправить обратно с рассказом про грызню в департаменте и про два месяца ожидания — простой способ сохранить хорошие отношения и ничего не делать.
С другой стороны, может, он и не врал. Все, что он сказал, звучало правдоподобно. Всевозможные департаменты и министерства именно так и работают.
Но сейчас от Татаринова толку немного.
Ладно, подожду.
Я пошел пешком. До Литейного было далековато. Ветер с Невы пробирал сквозь пальто, я поднял воротник.
Но из полезных знакомств у меня оставался Лыков. Человек другого склада. Спокойный, немолодой, и по всей видимости, порядочный. Правда, меня он только что вытащил из камеры, и обращаться к нему снова неловко. Но другого не оставалось. Подождать несколько дней — от этого мало что изменится.
Петербургский окружной суд на Литейном стоял громадой. Я прошел мимо швейцара, назвал себя и фамилию следователя. Меня пропустили. У дверей кабинета Лыкова сидел на деревянной скамье жандарм, положив руки на колени. Из-за двери доносились голоса — негромкий голос Лыкова и другой, хриплый и простоватый. Занят, похоже, Лыков. Работает, допрашивает кого-то. Не того ли бомбиста, кого я скрутил? Нет, голос другой. Я сел на скамью рядом с жандармом. Тот покосился на меня, но ничего не сказал.
Прошло минут десять. Потом дверь открылась. Из кабинета вышел конвойный унтер, за ним задержанный, худой мужик лет сорока, с обросшим лицом, в арестантской куртке, с руками, скованными стальными наручниками. Он шел, опустив голову и шаркая ногами. За ним второй конвойный. Сидящий у дверей жандарм встал и пошел за ними. Процессия двинулась по коридору, сапоги глухо стучали по доскам.
Я подождал, пока они уйдут за поворот, и постучал.
— Войдите.
Лыков сидел за столом, что-то дописывая. Поднял голову, и я увидел, что он устал. Глаза красные, под ними тени. На столе передо мной лежала раскрытая папка, протокол, чернильница, пепельница с окурком. Он отложил перо, встал, поздоровался. Тоже, как и Татаринов, будто не удивился моему приходу. Но в голове, думал, наверняка сейчас — «что у него еще стряслось?»
— Вадим Александрович. Садитесь.
Я сел. Лыков закрыл документ, отодвинул в сторону.
— Я вас слушаю. Что привело вас ко мне?
Я рассказал свою историю про циркуляр Извекова. Лыков ее знал, но я решил напомнить и попросил помочь. Сказал про то, что был у Татаринова, и что тот посоветовал ждать… но ждать очень не хочется.
Лыков слушал молча, глядя в сторону. Когда я закончил, он помолчал еще несколько секунд.
— Дмитрий Алексеевич, в общем, прав, — сказал он наконец. — Я вам повторю то же самое, хотя формулирую иначе. Уход Евгения Аркадьевича в отставку не означает, что все бумаги, к которым он приложил руку, автоматически теряют силу. Так не бывает. Отставка — это одно, а служебный документ — другое. Документ живет своей жизнью, пока его кто-нибудь не отменит отдельным распоряжением. А для такого распоряжения нужен человек, который возьмет на себя ответственность. Такого человека сейчас нет.
— Значит, все-таки ждать.
— Ждать и смотреть, — уточнил он. — Я обещать ничего не могу, но в будущем шансы могут появиться.
— Понимаю.
Я помолчал. Потом у меня появилась еще одна мысль.
— Петр Андреевич, а не могли бы вы свести меня с Рахмановым? Вдруг он чем-то поможет? Он человек влиятельный…
— С Рахмановым? — переспросил он.
— Я ему, в конце концов, оказал услугу. Он жив, жена его жива, дети живы. Если бы он замолвил слово, пусть даже негромко, там, где нужно, бумага могла бы исчезнуть быстрее.
— Разумная мысль, — сказал Лыков. — В любое другое время я бы сказал — попробуем. Но не сейчас.
— Почему?
— Рахманов после того случая уехал из России. Официально — на некоторое время для поправки здоровья. На самом деле неизвестно, сохранит ли он свой пост. Он, Вадим Александрович, как бы вам сказать, после бомбы сильно переменился. Человек, который чуть не погиб со всей семьей, перестает думать о карьере и начинает думать о том, как выживать. Он в панике. Жена его, говорят, в еще большей.
— Значит, вернется не скоро.
— Если вернется. У меня, между нами, есть подозрение, что в этой истории не все чисто. Рахманов, откровенно скажу, фигура была не из первого ряда. Большой политической роли не играл, в плохом не замечен. Почему именно он? Почему именно его взяли на мушку эсеры? На этот вопрос у меня точного ответа нет… одни предположения.
— Вы думаете…
— Я ничего не думаю, — сказал он. — Я строю версии, это моя работа. Одна из версий такая. У Рахманова было место, на которое кто-то давно целился. Человек, у которого туда были свои виды, но не было способа его освободить другим путем. А бомбистам всегда нужны деньги. На типографии, на паспорта, на квартиры, на оружие, а некоторым и на дорогие рестораны. Свести одних с другими — технически задача несложная, особенно если в самой организации есть человек, который не прочь подработать. Вот и все.
Мы посидели еще немного молча. Лыков придвинул к себе папку и открыл ее. Наверное, намекает, что разговор пора прекращать.
— Вадим Александрович, — произнес он. — Я вам скажу одну вещь. Вы человек деятельный,