Первым хлопнул кто-то на галерке. Одиночный хлопок, резкий, как выстрел. За ним второй. Третий. И вдруг галерка обрушилась аплодисментами. Студенты вскочили на ноги, загремели каблуками по деревянному полу, засвистели. Кто-то выкрикнул «Браво!», кто-то замолотил ладонями по деревянным перилам ограждения.
Из средних рядов поднялся широкоплечий человек с загорелым лицом и коротко стриженной бородой. Военный хирург, судя по выправке и манере держать спину. Он громко, так, что было слышно сквозь шум, крикнул:
— Браво! Я двадцать лет вожусь с утопленниками на Балтийском флоте. Метод Сильвестра никогда не работал как должно. Это первое, что имеет смысл!
Рядом с ним встал другой, в поношенном сюртуке земского врача, с обветренным лицом человека, привыкшего к разъездам:
— Сколько стоит эта трубка? Ее можно заказать?
Половина зала аплодировала. А другая половина, скажем так, нет. Генерал с тростью багровел. Он стучал тростью по полу и кричал что-то о шарлатанах и мальчишках, которые лезут поучать маститых профессоров. Лысоватый с пенсне, тот, что уходил из зала и вернулся, стоял в проходе и яростно жестикулировал, перегородив дорогу.
— Анатомическое строение глотки собаки и человека не идентичны! — кричал он, тряся пенсне. — Вы доказали ровно ничего! Попробуйте повторить это на трупе, а потом будете хвастать!
Если на твоем трупе, то с удовольствием, подумал я. Только давай, не затягивай. Прямо сейчас.
Из второго ряда поднялся плотный коренастый хирург с окладистой бородой:
— Позвольте! Вдувание чужого, уже использованного воздуха в легкие пациента? Содержание кислорода в выдыхаемом воздухе ничтожно! Вы предлагаете дышать за человека углекислотой!
Веденский ответил:
— Содержание кислорода в выдыхаемом воздухе составляет шестнадцать процентов. В атмосферном, двадцать один. Разница существенна, но шестнадцать процентов достаточно для поддержания жизни.
— А инфекция⁈ — сказал кто-то. — Вы предлагаете врачу контактировать ртом с больным сифилисом? Туберкулезным? Дифтерийным?
— Для этого и существует трубка, — ответил Веденский, показывая на поднос. — Фланец обеспечивает герметичность и полностью исключает контакт губ врача с тканями пациента. Трубка стерилизуется различными способами.
— А если трубки нет⁈ — не унимался тот же голос. — Ваш земский коллега в деревне, у которого ни аптеки, ни инструментария? Что тогда? Рот в рот, как дикарь?
— Если трубки нет, врач дышит напрямую, — ответил Веденский спокойно. — Спасение жизни пациента важнее брезгливости.
Последняя фраза вызвала новый взрыв. Половина зала зааплодировала, другая половина загудела от возмущения. Чей-то голос перекрыл остальные.
— Вы сумасшедший!
Гвалт нарастал. Часть зала спорила с другой. Задние ряды перекрикивались с передними. Двое профессоров, забыв про кафедру, сцепились в проходе, размахивая руками друг у друга перед носом. Один тыкал пальцем в сторону собаки, другой отмахивался так, будто отгонял муху. Третий пытался их разнять и сам увяз в споре.
Председатель вскочил на ноги и замолотил колокольчиком о стол.
— Тишина! Господа! Прошу соблюдать порядок прений! Желающие выступить записываются у секретаря! Господа!!
Никто не записывался. Все кричали с мест. Молодой врач в поношенном сюртуке перегнулся через спинку кресла и что-то быстро строчил в блокнот, поминутно поднимая глаза на стол с трубкой. Рядом два военных хирурга тихо, но оживленно обсуждали что-то, водя пальцами в воздухе, будто рисуя изгиб трубки. Один достал из кармана карандаш и прямо на полях программы заседания набрасывал рисунок.
Беликов поглаживал бороду. Лицо его не изменилось ни на йоту за все время демонстрации, но он был явно доволен. Половина дела сделана. Опыт состоялся. Собака жива.
Рыжик на столе дышал тяжело, часто, но ровно. Глаза открылись, мутные, бессмысленные. Пес попытался поднять голову и уронил ее обратно. Скулеж стал тише. Передняя лапа дернулась, царапнув ремень.
Мы с Прохором развернули каталку к дверям препараторской. Зал за нашими спинами ревел. Профессора рвали друг другу глотки, а колокольчик председателя захлебывался в этом шуме, как свисток в буре.
Прохор открыл дверь. Мы вкатили стол обратно в препараторскую и притворили ее за собой. Крики сразу стали глуше. Рыжик заскулил и дернул хвостом. Прохор нагнулся к нему и осторожно потрепал по голове.
— Ничего, брат, — пробормотал он. — Отмучился. Теперь все будет хорошо.
* * *
Глава 15
Рыжик лежал на боку и дышал. Неровно, с присвистом. Глаза мутные, полузакрытые, язык свесился набок. Лапы время от времени подергивались, как во сне. Хлороформ выходил из него медленно. Адскую дозу, конечно, я ему дал.
Прохор стоял у стены прозекторской, переминаясь с ноги на ногу.
— Вадим Александрович, а он точно оклемается?
— Точно, — сказал я. — Рефлексы в норме. Зрачки сужаются на свет. Через час встанет, через два будет вилять хвостом.
Прохор кивнул, но по лицу было видно, что верил он мне не до конца. Он присел на корточки и еще раз осторожно погладил Рыжика по голове. Пес дернул ухом.
— Вот ведь какой, — пробормотал Прохор. — Натерпелся, бедолага.
— Значит так, Прохор. Слушай внимательно. Сейчас заберешь его и повезешь обратно в больницу.
— Понял.
— Привяжешь во дворе на цепь, у дровяного сарая. Навес у нас уже есть, от дождя укроет. Настоящую будку потом сделаем. Думаю, Александр Павлович не будет возражать, если Рыжик станет нашим больничным псом. На довольствии, так сказать. Заслужил.
Прохор закивал.
— Это правильно. Пес хороший. Смирный.
— Подожди. Я напишу записку Лебедеву.
«Николай Сергеевич, доклад прошел успешно. Собака жива, состояние удовлетворительное. Прохор привезет ее в больницу. Прошу присмотреть. Если придет в себя окончательно, распорядитесь пожалуйста накормить его. Дмитриев».
Сложил записку, отдал Прохору.
Вдвоем мы переложили Рыжика в ящик, в котором принесли. Пес слабо заскулил, но не сопротивлялся. Вынесли, как и заносили — через черный ход и погрузили в повозку.
Я снял белый халат и протянул Прохору.
— Положи у себя. Завтра заберу.
— Сделаю.
Прохор забрался в повозку, пристроил ящик у себя в ногах. Лошадь неохотно зашагала по булыжнику. Повозка свернула за угол и исчезла.
Со двора голоса из зала заседаний слышались хорошо. Особенно крики и возгласы. Заседание продолжается, как говорил Остап Бендер.
Обойдя здание, я вошел через парадный вход. Швейцар мельком глянул на меня и отвернулся. Поднялся по лестнице. В коридоре второго этажа толпились группками люди в вицмундирах и сюртуках. Курили, размахивали руками, спорили. Дверь в зал была распахнута.
Я вошел. Никто не