Колчин оживился.
— С удовольствием. Знаю одно приличное место. Трактир Степанова на Нижегородской, извозчиком быстро. Недорого и кормят хорошо.
Мы вышли на улицу. Вечерело. Воздух был сырой и холодный, но после душного зала это было облегчением. Беликов поднял руку, подзывая извозчика. Подъехала пролетка.
— Нижегородская, трактир Степанова, — сказал Колчин кучеру.
Уселись впятером. Пролетка загрохотала по мостовой.
Трактир Степанова занимал первый этаж углового дома. Внутри было чисто, пахло щами и жареной рыбой. Публика была простая, но приличная: мелкие чиновники, несколько военных. Нам отвели стол в дальнем углу. Заказали водку, селянку и расстегаи.
Когда принесли первую рюмку, Колчин поднял ее и сказал:
— За собаку. Без шуток. За Рыжика.
Выпили.
Беликов вытер губы и кивнул в мою сторону.
— Господа, я хочу вам представить. Вадим Александрович Дмитриев. Соавтор метода.
Колчин и Самойлов посмотрели на меня с интересом.
Начались разговоры. О медицине, о жизни, обо все на свете. Потом опять вернулись к медицине.
— Бюрократия, — кривился Колчин. — Задавили все бумажки. Нет жизни от них!
Самойлов кивал, поддакивая.
— У нас то же. Никто, правда, над тобой особенно не стоит, как что ты делаешь, как лечишь, никто не знает, но отчитаться изволь. А пока напишешь, пока графы на листе заполнишь, проклянешь все на свете.
Он повернулся ко мне.
— Вадим Александрович, а трубки у вас есть готовые? Нам бы хотя бы по одной. Чтоб потом сделать такие же самим. Только не собачьи, а человеческие, вы уж пожалуйста не перепутайте… И прием бы нам показать на человеке… Человек — он такой, на собаку похож, но не очень. А собака, как ни странно, так часто лучше человека!
Он засмеялся. Его глаза уже немного опьянели.
— Есть всякие трубки, — я засмеялся в ответ. — Но лучше приезжайте завтра к нам в лечебницу. Я покажу прием подробно, объясню все нюансы. На пальцах это трудно.
— Непременно, — кивнул Колчин. — В котором часу?
— Да как приедете. Тверская, дом двенадцать. Городская лечебница. Скажете, по какому вопросу.
Самойлов записал адрес на салфетке огрызком карандаша.
— Приеду, — сказал он. — Я здесь до конца недели, остановился у родственников на Васильевском.
Разговор потек дальше. Колчин рассказывал о службе на флоте.
— Утопление, — говорил он, крутя в пальцах рюмку, — в мирное время это наш главный бич. Вытаскиваем человека из воды, а он уже не дышит. И начинается эта бессмысленная карусель: руки вверх, руки вниз. А толку ноль.
Самойлов кивал.
— У меня мужики тонут каждое лето. На реке, на озерах. Косари падают от солнечного удара и лежат без дыхания. Я приезжаю через полчаса, а делать нечего. Если бы этому приему научить хотя бы деревенских фельдшеров, скольких бы спасли.
— Ну от солнечного удара метод не слишком спасет, — сказал я. — Там другое. Но в целом да, будет полезно.
— Вот именно, — сказал Беликов. — Метод прост. Его может освоить любой грамотный человек за четверть часа. В этом его сила. Не нужен аппарат, не нужна операционная. Только руки и понимание анатомии.
— Знаете, что меня больше всего поразило? — сказал Колчин. — Реакция зала. Эти профессора, они же увидели, как собака ожила. Своими глазами увидели. И все равно набросились. Почему?
— Потому что если метод признают, — пожал плечами Веденский, — значит, все предыдущие десятилетия они учили неправильно. Метод Сильвестра, метод Шюллера, все их учебники, лекции, диссертации, все это окажется ошибкой. А признать ошибку для профессора тяжелее, чем для любого другого человека.
— Борис Михайлович прав, — подтвердил Беликов. — И поэтому борьба будет долгой. Комиссия, это только начало.
— Кстати, — сказал Колчин Веденскому, — а вы просто молодец. Как вы держались на кафедре, это было великолепно.
Веденский немного покраснел. Он поставил рюмку и сказал, глядя в стол:
— Благодарю вас. Но я должен быть честен. Основная заслуга в разработке метода принадлежит Вадиму Александровичу. Он первый применил этот прием в больнице, он сконструировал трубку. Я лишь изложил его идеи перед Обществом.
— Вы не «лишь изложили», — возразил я. — Вы отстояли метод против целого зала. Это дорогого стоит.
— А почему вы тогда не выступили? — спросил Колчин.
— Есть некоторые проблемы организационного плана, — сказал я. — Да и выступать я не умею, надо признать. Теряюсь, забываю слова.
— Так бывает, — согласился Самойлов. — У меня тоже один знакомый не мог выступать. А потом все исправилось, и как! К бабке сводили, она ему страх вывела. Удивительное дело! Ненаучно, а работает!
— Внушение — штука такая, — подтвердил я. — Если человек верит в то, что поможет, полдела уже готово.
Беликов поднял руку.
— Господа, давайте не расслабляться. Первый раунд мы выиграли. Доклад состоялся, демонстрация удалась. Комиссия создана — это для нас плюс на самом деле. Но борьба только начинается. Нам нужно подготовить серию экспериментов для комиссии (вопрос только, как), написать подробное описание метода, изготовить партию трубок. И все это при том, что у нас маленькая лечебница, и надо не отрываться от основной работы.
Он обвел нас взглядом.
— Хватит праздновать. Завтра за работу.
Через полчаса мы расплатились и вышли на улицу. Стемнело. Фонарщик как раз зажигал газовый фонарь на углу, бледный желтый свет разлился по мостовой.
Колчин и Самойлов попрощались, пожали всем руки и ушли пешком.
Веденский повернулся ко мне. Глаза у него блестели.
— Вадим Александрович, — сказал он, — я вам чрезвычайно благодарен. Серьезно. Сегодня мое имя прозвучало перед Хирургическим обществом Пирогова. Я, молодой ординатор маленькой городской лечебницы. Это… я даже не знаю, как выразить.
— Все хорошо, — сказал я. — Вы отлично выступили. Не уверен, что я бы справился так же хорошо.
Это была не совсем правда, выйти бы я смог, а еще бы начал с юмором отвечать на вопросы (не уверен, что это бы понравилось все той же старой профессуре (не к ночи она будь помянута), однако молодежь слушала б меня с удовольствием. Но Веденский все-таки молодец. Собрал волю в кулак и выстоял.
Беликов поднял руку. К тротуару подъехал извозчик, старик в армяке с поднятым воротником.
— На Тверскую, на Суворовский, на Кирочную, — распорядился Беликов.
Мы забрались в