Налли».
Часть II
Как-то поутру, собираясь покинуть дом господина Головищева, чтобы идти к должности, Налли оканчивала свой завтрак, когда дверь распахнулась, и перед её изумлёнными взорами предстал Фрол. Со вчерашнего дня он не был дома, ибо не хотел пропустить праздник, по случаю спуска новых кораблей устроенный, и долженствующий веселить жителей столицы в протяжении всей ночи фейерверками и пушечной пальбой. Вид брата, однако, нисколько не наводил мысль на весёлость. Платье его было оборвано, на щеке горел след удара. Он с трудом добрался до стульев, на которые со стоном повалился.
– Что с вами сделалось, сударь? – вскричал де Форс.
– Братец, кто тебя обидел? – со слезами спрашивала Налли и принялась суетиться вокруг него, предлагая услуги в виде примочек и кофея. Заботливость её не только не придала Фролу бодрости, но, напротив того, повергла в большее отчаянье.
– Прости, сестрица, – отвечал он, также чуть не плача, – я всю фортуну твою порушил.
Слов этих было довольно, чтобы Налли, бросив свои хлопоты, поспешила к дому на Мойке. Взлетев из канцелярской наверх, она застала хозяина в спальне, облачённым в парчовый персидский халат – подарок шаха Гуссейна – и с видом глубокого потрясения, глядящим в какую-то бумагу. При виде её, Волынской пришёл в ещё большее недоумение, и после вопроса: «здоров ли нынче, любезный Фрол», прочёл следующее:
«…со школярами и гардемаринами на празднике веселясь, учинил возмущение, перед манежем поймав двух конных драгун, оных напоив, на спор дубиной с одного удара коня с ног скинуть тщился. А как в споре сем к единому мнению прийти не смогли, то и сделалась драка, а когда ту драку солдаты разнимать стали, то оный Фрол Кущин подростмитра Ефимова ударил в ухо, а солдата Подрасникова толкнул крепко и сломал ему ребро. За сим был связан и доставлен в караульную, спрошен об своём звании и требован к ответу за бесчинство. Но как отвечать заперся, то и был подвергнут экзекуции плетьми. После четвёртого удара просил экзекуцию прекратить и назвался Фролом Кущиным, служащим в доме генерал-аншефа кабинет-министра Волынского. После чего в три дня обязался выплатить штраф в 10 рублей за бесчинство и надлежащие назидание получив, отпущен был…»
– Фрол, как сие понять?
– Виноват, ваше высокопревосходительство, – пробормотала Налли.
– Дорого бы я дал, чтобы увидать, как ты коня с ног валишь, и ребра ломаешь.
«…отпущен в шестом часу по полуночи…»
Фрол, ты во всю ночь дрался и два часа, как принял экзекуцию?
– Простите, – снова повторила Налли, понимая, что всё пропало и обман сейчас откроется.
– Итак, по всему вижу, в столице имеется второй Фрол Кущин, который стоит в том же доме, что и ты, и тоже служит у меня? Так?
У Налли слёзы стояли в горле. Тщетно старалась она придумать объяснение всему случившемуся. Не смея взглянуть в глаза патрону, все внимание обратила она на золотые кисти и шнурки его платья.
В это время дворецкий просунул голову в дверь.
– Прикажете подавать, ваше высокопревосходительство? Артишоки готовы, Иван Артемьевич докладывает. Говорит, вы распорядились, чтобы сразу на стол.
– Артишоки? – рассеяно повторил Волынской, – подавай.
Вдруг он побледнел, отложил бумагу и устремил на Налли взгляд, в котором негодование, уступало ужасу.
– Простите, Артемий Петрович, – в третий раз проговорила она, – кто-то, верно, надо мною подшутил. Бог знает, что за человек, а для праздника, прикажите не следовать.
– Люблю тебя, Фрол, за доброе сердце, – отвечал Волынской, поднимаясь, – будь, по-твоему. Штраф я заплачу, протокол из караульной заберу, не станем больше о том поминать.
Налли благодарила, и на том, к несказанной её радости, дело кончилось. Однако, вскоре всем в доме и, ей самой прежде других, стало очевидным, что кредит её порушен. Волынской не делал никаких выговоров и замечаний, но совершенно лишил её всякого знака своего расположения. Он запретил совместные уроки её с Петром Артемьевичем, не велел звать к столу, ни читывал, как прежде бывало, своих рассуждений. Разумеется, Налли не могла оставаться безучастна к такому несчастью и несколько раз пыталась взять штурмом воздвигнутую между ней и патроном преграду, удесятерив свои любезности, но нисколько в том не преуспела. Однажды, устав ограждать твердыню своей холодности к прежнему любимцу от его дерзких атак, принятых под панцирем родословного древа дома Волынских, и осыпаемый стрелами самых честолюбивых предположений, относящихся до прославления свежих побегов его, Волынской не ограничился отсиживаться за стенами, но сам с успехом провёл вылазку, отбросив любезного противника очень далеко.
– Почему бы тебе, Фрол, не попытать счастия у Лестока, – сказал он с невозмутимостью, – я с самого начала тебе советовал его патроном, ибо с твоим языком ты заслужишь у него гораздо больше, чем здесь. Представь ему ту же французскую комедию, что уже имела успех у меня. Только мой тебе совет – прикажи актерам своим: пусть Honte не слишком утесняет Franchise, ибо ею то именно и желательно обладать. Franshise да не страшится сделаться забавою Malebouche или пленницею Deduit. Последний вовсе не лицемерен, он истиный есть Ami, чтущий правду, невинность и верность, и готов поспешить на зов любезной Frаnchise c объятиями и утешениями. Это, что до происходящего на сцене. А я готов подкрепить протекцию письмом, самым выгодным, я напишу примерно так: «Любезный мой друг, вот тебе мой секретарь, с которым я расстаюсь только для одного твоего удовольствия – ибо по другой причине ни за что не отпустил бы его от себя. Назначь ему жалование в 100 рублей, и он станет стрекотать тебе на родном твоём наречии или на своём собственном – как ты захочешь, да так благозвучно, что тебе неугодным покажется без него обедать, прогуливаться или слушать любезные тебе декламации. Кроме того, он очень красиво пишет, как русские литеры, так и латинские, всегда сможет здраво рассудить о твоих башмаках и перчатках, и, наверняка, стремясь показать, что сведущь и в более сложных предметах, предложит тебе занимательную беседу о Фенелоновом