Что касается до моей переписки, то господин Милович в начале пути исполнял своё предписание в точности, но после, кажется, уверившись в её невинности, стал делать то не слишком внимательно. Впрочем, если сие замечание, кажется ему предосудительным и от него может пострадать его честь, предоставляю ему вымарать эти строки.
Особенность здешнего края – обилие пустой земли, которую крестьяне, истощив, иногда попросту бросают и переходят на иные участки, пока прежние не обретут вновь силы много родить. Для выпаса скота владельцы его огораживают огромные пределы, заполненные буйными «осогами» – так прозываются на местном наречии все сорные травы. Сии «владения», иногда, самым непостижимым образом становились на пути нашем. Раз, господин Милович, в ответ на приказ открыть дорогу, услыхал от дремавшего в шалаше увальня, требование платы за проезд. Сия продерзость развеселила не только наших стражей, но и Артемия Петровича. Он очень смеялся, своеобразному остроумию привратника, который, не получив платы за въезд наш на выгон его, с прежней невозмутимостью желал получить таковую за возможность покинуть «владение». От жителей поселений, где мы становимся на ночлег, Артемий Петрович услыхал о ездовых собаках совершенно особой породы. Они среднего росту, остромордые, с пышною шерстью. Отличаются тем, что никогда не лают, очень выносливы, чутки, могут питаться одной рыбой, оставаясь здоровы и сильны. На каждую такую собаку полагается 3 пуда клади в особых санях – «нартах». Бегут собаки со скоростью 10–15 верст в час. Особенно дорого ценится собака, бегущая в упряжке первою, иногда за неё платят 50 рублей, что в пять раз дороже шкуры большого медведя.
Артемий Петрович, как обер-егермейстер, чрезвычайно желал видеть такую собаку, и был огорчён, узнав, что местность, которою мы следуем, слишком южна для них.
Следующая станция расположена близ приисков, где добывают золото на миллион рублей! Артемий Петрович показывал сыну Петру, как выглядят кварцевые жилы с золотом, пересечённые во многих местах коренными породами, рассказывал, как золотой песок освобождают от торфов, перебрасывают на приспособления для промывки. После нескольких метаморфоз, имена которых я не могу вам сообщить по неспособности удержать их в памяти, «серый шлих», как титулуют теперь золотой песок, устремляются в «вашгердом» (по-немецки – «промывательная плита»). Устройство это я не берусь вам описать, ибо из слов Артемия Петровича поняла лишь, что оно состоит из «желобов», «бутара», «плоскостей». После встречи с «вашгердом», «серый шлих» получает прозвание «чёрного шлиха». От него уже отделяют магнитом золото от железняка и, наконец, сдают в канцелярию прииска.
В то время, как меняли лошадей, Артемий Петрович разговорился с бывшим на станции горным инженером Штраусом. Беседа эта произвела неприятное впечатление. Во весь перегон до другой станции Артемий Петрович повторял: «Ах, любезный господин Хрущов, чтоб ты сказал, глядя на злые дела?!» А Милович, с таким же сокрушением вторил: «Ах, что стану я делать, как дойдёт до начальства о переговорах со Штраусом?!» Должна, быть может, напомнить вам, кто такой господин Хрущов. Он близкий друг Артемия Петровича, горный инженер, много трудившийся для пользы нашего горного дела, очень образованный человек. Вместе с господином Татищевым он разработал оренбургскую экспедицию, касающуюся до «среднеазиатских планов». Они уже не ограничиваются только горными предприятиями, но вмещают в себя освоение новых земель и сношение с азиатскими властями. В последнем Хрущов также весьма искусен. Теперь он разделил судьбу своего патрона, и мы молим Бога, чтобы она не оборвалась самым печальным образом.
Прииски Иркутской губернии – четвёртые по значению своему для нашего отечества, как объяснил мне Артемий Петрович, и они именно были одним из предметов спора его с Шемберхом и Бироном. Вообще, я вместе с другими лицами семейства, пытаюсь, насколько хватает моего рассудка, заполнить для Артемия Петровича пустоту, образовавшуюся в распорядке его занятий с потерей собраний кабинета и возможности составлять рассуждения. Разумеется, все беседы со мной и детьми вместе не идут ни в какое сравнение с удовольствием какое могут подарить замечания графа Мусина-Пушкина, господина Татищева и подобных. Артемий Петрович, с присущею ему любезностью, принимает вид человека, не желающего никакого иного общества, со снисходительным вниманием говорит с нами о предметах, превышающих наше разумение, но по убеждению моему, страдает от разлуки с друзьями и деятельностью министра. Прося ваших молитв мне в помощь развеять его грусть, остаюсь покорная вам Налли».
* * *
«Здравствуйте государыня-матушка.
Благодарю вашу заботу обо мне – вашими молитвами достигли Иркутска, и поселились в двухэтажном бревенчатом доме на главной улице города. Жильё наше называется «большая башня острога». Впрочем, иных «малых» башен не замечается. Артемий Петрович едва не повздорил с Миловичем, потому что вопреки указанию последнего намеревался поместиться в горном управлении, которое занимает половину каменного дома на берегу Ангары. Остальную часть его занимает канцелярия генерал-губернатора Восточной Сибири. Причина настойчивости, с которой Артемию Петровичу непременно хотелось поселиться в лучшем жилье та, что он слишком тревожиться моим положением, ставшем ему известным. Его беспокойство легко извинить тем обстоятельством, что первая супруга его Александра Львовна проводила такие дни нездоровою, и самое рождение детей происходило с опасностью, превышающей обыкновенную для жизни матери. Я же настолько могу похвалиться бодростию, что не могу не смеяться, глядя на хлопоты для меня принятые.
В Иркутске, по мнению Артемия Петровича, и губернатору не достать всех удобств и приятностей, необходимых в подобных обстоятельствах. Всё-таки, хотя появлению дитя нельзя быть ранее весны, для него уже готовы кормилица, горница, приданое. Прогулки мои сопровождаются особым церемониалом. Сперва Артемий Петрович удостоверяется в благоприятности погоды, причём всякий ветерок считается бурею, а две-три капли, упавшие с неба – ливнем.