Ещё радостные вести, дарящие моему супругу много приятности: клиент герцога обер-гофкомиссар Иссак Липман более не в «силе» в какой пребывал слишком долго ко вреду Артемия Петровича и России. Любезный друг граф Платон Мусин-Пушкин оправился от тяжёлой болезни и поселился в селе Карлинском – родовом имении жены. Там, в окружении большого своего семейства – у графа семь дочерей и три сына – дни его бегут мирно и сладостно. Бывший секретарь Василий Гладков снова в столице и секретарь иностранной коллегии де ля Суда – также.
Признаюсь, вам, матушка, встреча с друзьями Артемия Петровича представляется мне очень неловкою, и, если бы, то возможно было, я б совсем хотела её избежать. Ведь все эти люди привыкли видеть во мне сестру секретаря Фрола Кущина, и, конечно, поражены будут выбором Артемия Петровича.
Один низкий человек, бывший дворецким, Василий Кубанец, ныне управляющий одной из усадеб герцога Бирона, избежал ареста, тем, что в самую ночь заключения регента под стражу, подал ко вреду его составленное доношение. Таким образом, он поступил по отношению к герцогу тем точно способом, как и к Артемию Петровичу. Теперь, устрашённый известием о возвращении из изгнания друзей Артемия Петровича и его самого, он бросил свой угол, и как это принято говорить «в бегах». Я не хочу говорить об этом человеке, преступления которого достойны презрения. Мне кажется, что Артемий Петрович не удостаивает его своим мщением, предоставя держаться оставшиеся дни манеры Каина, страшащегося всякого шороха и собственной тени. «Во младости воришка, во поре – тать», – вот и все его слова, сказанные о прежнем дворецком. Надо заметить, что следователь Неплюев спрашивал Артемия Петровича мыслей его о Кубанце и отчего тот может зла ему желать. Но Артемий Петрович не мог вспомнить случая какого-либо неудовольствия между ним и его слугою, и отвечал, что полагал всегда дворецкого за человека «неглупого и совестливого, и во всё был ему открыт». Впрочем, слова эти можно отнести и ко всем дворчанам Волынского, которым он был самым любящим и заботливым отцом.
Но довольно о дальних – добрых и дурных.
Внук ваш, Артемий, здоров и весел. Он очень храбр уже и умён. Не боится выстрела, грозы, собаки, незнакомых людей – ничего; чисто произносит некоторые слова. Он очень походит лицом на мать Артемия Петровича, и за то чрезвычайно любим его старшей дочерью, почитающею родительницу отца своего, за её прекрасное сердце, о достоинствах которого слагаются легенды. Анна почти не отпускает маленького Артемия от себя, строга к его кормилице, требует ото всех безусловного предпочтения его вкуса, и вообще, кажется, если б ей только позволено было, считала б его за собственного сына. Но скоро вы сами увидите и поцелуете его.
Ваш высокий зять шлёт вам поклон и запрашивает ваших кондиций: как и где намерены поселиться, есть ли долги или тяжбы по имению, каким представлялось вам поприще сына вашего Фрола и тому подобное. Оставляю вам изложить сии пункты по своему разумению. Остаюсь покорная дочь ваша, Налли».
* * *
Чем ближе конец счастливому пути их, тем более возрастает волнение Волынского.
– Душа моя, – шепчет он Налли, – прошу тебя, когда станем въезжать в ближайшее селение, постарайся сделать то подобающим способом.
Он указывает ей глазами Анну Артемьевну, сидящую в другом экипаже. Та с выражением ласкового величия взирает кругом себя. Улыбка её, взоры будто говорят: «Ах, бедные, оставленные мною народы! Сколь мысль о вас сирых, печалила мне сердце в разлуке с вами, любезными моими чадами. Успокойтесь подле меня от слёз ваших». Прекрасные её черты, темные глаза, гордая осанка – всё указывает владычицу милосердную, вся – живая копия отца.
– Приложу к тому всё старание, но только, Артемий Петрович, не сердитесь – никак не надеюсь в том достичь. Не забывайте, сокровищ, пожалованных самою натурою, трудно похитить. Род мой…
– Род твой ведёт начало от Гедиминовичей, – перебивает Волынской, – господин Соймонов предоставил уже изображение фамильного древа, поданое потрудившейся над тем комиссией. Письменных свидетельств собрано вполне довольно, они неоспоримы. Только постигшее нас несчастье положило конец сему делу, теперь завершено будет иным образом.
Налли краснеет и признаётся, что никогда не слыхала о древности рода Кущиных.
– Не сомневаюсь. И как, ангел мой, могла ты о том слыхать? Разве имел батюшка твой, или отец, или дед его, средств чтоб доискаться истины? Какие доказательства сему мог приложить, исключая благородства души, исключая наглядного его изображения в чертах лица своего? Бог дал мне в руки вернуть ему честь, всегда принадлежащую – всего только.
Волынской пускается в пространное рассуждение о хитросплетениях разных ветвей родовитых домов России. Прыгает по сим ветвям с проворством и привычкой куницы или белки – он тонкий знаток геральдической науки. С лёгкостью опрокидывает недоумение Налли, рассеивает все сомнения.
– Пример рода Кущиных не за диковину. Князья Волынские, державшие сторону Твери против князя Московского, за то лишены были имени княжеского. Согласись, мой ангел, ничего несообразнее сему измыслить никто не возможет. Лишить вотчины или головы – дело самое обыкновенное и не требующее укоризны, но рождённый князем вечно пребывает таковым – достоин или нет сей чести. Один из детей дворянских – Симеон Кущин, за верность князю Волынскому был в тех же годах предан злой смерти, с нею и всему роду его пришлось едва не угаснуть. Сей Симеон пращур