— Индейцы! — восторженно ахнул гардемарин.
Матросы, правда, его радости не разделили и недолго думая похватались за предусмотрительно прихваченные с собой ружья.
Некоторое время аборигены и пришельцы пристально наблюдали друг за другом, не проявляя, впрочем, признаков враждебности. Но потом кто-то из русских углядел, среди патагонцев кого-то с чрезмерно, по его мнению, длинными волосами и крикнул.
— Ванька, глянь! Девка индейская, хватай ее и тащи на пароход!
Ответом ему был гомерический хохот всех присутствующих, кроме может быть самого Шахрина. Местные же, видя, что пришельцы смеются, по всей видимости решили, что они люди может и не опасные, но какие-то странные и гикнув во все индейское горло сорвались с места, после чего в мгновение ока умчались прочь.
Как оказалось, подобные встречи не были редкостью, но, к счастью, обходились благополучно. А как-то раз особенно предприимчивый ревизор с фрегата «Бесстрашный» ухитрился даже купить у местных пару коров, обошедшихся ему в фунт табака и два одеяла.
26 мая 1857 года в День Святой Троицы на всех судах эскадры состоялись торжественные богослужения, а на «Константине» помимо всего прочего и концерт для всей команды. Играть на верхней палубу было довольно зябко, но музыканты старались, а собравшиеся вокруг них матросы и переселенцы внимательно слушали. А потом вышла вперед Габи и спела на своем языке какой-то псалом. Да так красиво и жалостно, что даже славящийся своей непримиримостью ко всем иноверцам иеромонах отец Василий не стал супротивничать, а слушал как завороженный. Многие так расчувствовались, что, не скрываясь плакали.
— Видать хлебнула девка с шила патоки, — выразил всеобщее настроение Воронихин.
С тех пор отношение к беглой рабыне совершенно переменилось. Переселенцы перестали смотреть косо, а матросы отпускать соленые шуточки. По крайней мере вслух. Что же касается отца Василия то он решил непременно спасти душу «рабы божией Гаврюши» и окрестить ее в истинную веру. Но агитировать почему-то стал не ее и не великую княгиню, а Шахрина.
— Попомни мое слов, Иван, — без обиняков заявил он кочегару. — Сгубишь ты свою бессмертную душу!
— Чегой то? — искренне удивился тот, поскольку с момента ухода в плавание не пропускал ни одной службы и всегда подходил к причастию. Если конечно не стоял в это время на вахте.
— А того! Рядом с тобой невинная душа мается вдали от света истинной веры, а тебе и горя мало!
— Это вы, отче, про Петьку что ли? — прикинулся дурачком Шахрин. — Так лютеранами быть у нас вроде не возбраняется?
— Нынче я не про Люттова речь веду, — с совершенно не свойственным ему смирением продолжил священник, — хотя и ему покаяться в грехах не помешало бы, а про юную деву во тьме невежества пребывающую, несмотря на то, что душа ее к свету тянется!
— А что касаемо Габи, — построжел голос юного кочегара, — так я ей не муж, чтобы о душе ее печалиться!
— Вот примет истинную веру и обвенчаю вас! — многообещающе улыбнулся поп и Ванька со всей ясностью понял, что пропал…
Между тем, бескрайние равнины Патагонии остались позади, теперь по берегам пролива высились высокие, суровые горы и вскоре их путь стал проходить в настоящем ущелье между Андами. Добывать дрова становилось все сложнее, покупать скотину было не у кого, но экспедиции на берег все равно продолжались. Господа офицеры описывали окружавшую их местность, матросы гребли и одновременно искали, чем можно поживиться.
Гардемарин де Ливрон, на баркас которого снова попали Ванька с Петькой, напряженно вглядывался в еще не рассеявшийся до конца туман, пытаясь найти какое-нибудь удобное место для того, чтобы пристать к берегу.
— Весла! — тихо скомандовал гардемарин, и шлюпка осторожно двинулась вперед. — Посмотрим, что о чем тут испанцы молились, а англичане ругались.
— Почему так, вашбродь? — не удержался от вопроса Шахрин.
— Видишь ли в чем дело, братец, — усмехнулся будущий офицер. — Испанские названия в этом проливе божественные. Острова: Мадре де Диос, то есть Богоматери, и Сан-Антонио. Проливы Тринидад или по-нашему Святой Троицы, Консепсьон (Святого Зачатия), Иносентес (Невинных), не говоря уж о мысах Благодати и Провидения. А у англичан напротив Famine, Desolation, Dislocation, Last Hope. Что по-русски означает: Голод, Запустение, Разруха, Последняя надежда, вот что сие означает. Вот и выходит, что испанцы молились, а британцы ругались!
— Ишь ты, — покачал головой любознательный кочегар.
Оказавшись на берегу, матросы бросились заготавливать дрова, а гардемарин с увязавшимся за ним Шахриным, попробовали пройти дальше в надежде настрелять дичи. Для чего мичман прихватил с собой отличную немецкой выделки двустволку марки Зауэр. Уж в этом Ваня разбирался, глаз был наметан. Вскоре в глубине острова раздались выстрелы.
— Опять их благородие птиц пугает, — хихикнул острый на язык марсовой Хлебушкин, хорошо знавший, что числившийся младшим штурманом Андрей де Ливрон очень плохо стреляет.
— Это не твоего ума дело! — оборвал его Воронихин. — Пили давай!
— Слушаюсь, господин машинный унтер! — не без яда в голосе отозвался Хлебушкин, особо подчеркнув слово «машинный», поскольку подобно многим строевым матросам относился к «мазуте» с предубеждением.
— Потолкуй мне еще, марсовой, — без особой злости хмыкнул унтер-офицер, успевший за долгую службу и по мачтам побегать, и в сражениях поучаствовать, отчего на мнение такого салажонка как Хлебушкин ему было глубоко наплевать.
Примерно через пару часов, когда дрова были уже не только заготовлены, но и сложены на баркасе, де Ливрон с Шахриным вернулись. Причем и у офицера на ягдташе и у матроса в руках было по несколько птиц самого разного размера и расцветки.
— Удачно поохотились, вашбродь? — подобострастно заметил Хлебушкин.
— Да. Спасибо. — смущенно буркнул будущий офицер. — Некоторым образом повезло.
На пароходе, слегка уставшие от хоть и обильной, но однообразной пищи офицеры, встретили юного гардемарина, как триумфатора. Один из трофеев достался и его спутнику.
— Нешто де Ливрон дал пострелять? — понимающе хмыкнул Воронихин.
— Хорошее ружьецо, — кивнул Иван. — К нему бы еще руки прямые. Цены б не было!
— Что хоть за птица-то?
— А бес ее знает! Но вроде жирная. Нынче вечером запечем в кочегарке, да и разговеемся всей артелью. Рому-то найдется, господин унтер?
— Ради такого дела, как не найтись.
Примерно на пятый день такого неспешного путешествия эскадра достигла порта Тамар. Несмотря на громкое название это был небольшой поселок на берегу довольно обширной по здешним местам бухты, способной дать укрытие всем русским кораблям. В другое время ни Лихачев, ни великий князь наверняка не стали бы делать остановки, но поднялся ветер, началась метель и начальство сочло за благо дать перед выходом в океан короткий отдых.
Никаких достопримечательностей в этом глухом углу самой отдаленной из всех чилийских провинций не имелось, да если бы и были, никто не захотел их посмотреть. Возможности пополнить запасы угля и провизии тоже не случилось, разве что рыбаки были готовы продать некоторое количество своего улова. Что любопытно, все попытки русских моряков рыбачить во время стоянок окончились ничем. Местные рыбы категорически не желали попадаться в их сети или пробовать наживку. Поэтому даже это убогое предложение было встречено с благодарностью и на ужин у всей эскадры была уха.
Утром же небо совершенно очистилось, выглянуло солнце и поднявшие пары корабли, дав на прощание гудок, дружной вереницей потянулись по каналу Смита к океану. Канал этот иногда сужался до той степени, что казалось будто эскадра идет по реке, омывающей с одной стороны отвесные скалы, а с другой имеющей кучу мелких островков, заросших густой растительностью. Все это время вперед смотрящие внимательно следили за удивительно прозрачной водой, в которой тем не менее иногда появлялись заросли «кельпа» — морской травы явно указывающей на находящиеся рядом подводные скалы.