— А если не опустят?
— Если бы ваше императорское высочество поручили мне все хорошенько разведать, я вероятно смог бы представить вам более полные данные.
— Хочешь в командировку? — хмыкнул я. — А кто будет заниматься твоими прямыми обязанностями?
— Э…
— Откуда британский консул узнал про историю с Габи⁈ Телеграфной линии в Бразилию тут нет. Английские корабли нас не обгоняли. Значит, что? У островитян есть свой человек. Причем не просто на эскадре, что было бы неудивительно. Но именно на нашем пароходе. И пока ты не найдешь этого мерзавца…
— Думаю, я знаю кто это…
— Вот как… И когда же, позволь спросить, ты собирался поделиться со мной этой информацией?
— Да я, собственно говоря, и сам только сейчас понял. Помните, я вам докладывал о не вернувшемся с берега помощнике фельдшера?
— Ну да, было что-то такое, как раз накануне пожара у французов. Какая-то фамилия еще…
— Стахович.
— Точно. И почему ты думаешь, что это он?
— Больше некому, Константин Николаевич.
— Так он сбежал, опасаясь разоблачения?
— Нет, то есть, не только. Как удалось выяснить, минский мещанин Вениамин Стахович узнал во время стоянки, что в Вальпараисо нет ни одного практикующего врача. Вот и решил занять пустующую нишу. [5]
— Погоди-ка, а он что, врач? Почему же служил помощником фельдшера…
— Ну, во-первых, из-за отсутствия вакансий. А во-вторых, когда он предъявил свой диплом старшему врачу нашей экспедиции коллежскому советнику Гольтерману, тот лишь посмеялся и велел, цитирую, эту филькину грамоту больше никому не показывать.
— Подделка?
— Ну, сам я сей чудный документ не видел, но господин доктор говорит, что да. Ибо на момент выдачи оного преподавал в Дерптском университете, но господина Стаховича ни на лекциях, ни на экзаменах не видел.
— То есть он узнал, что на корабле находится мошенник, но никому об этом не доложил?
— Увы, Константин Николаевич. Доносительство для наших интеллигентов хуже, чем смертный грех. К тому же свидетельство об окончании фельдшерских курсов, по его словам, подлинное. Да и знания в этой специальности господин Стахович показал вполне удовлетворительные.
— Интересно, на что он рассчитывал?
— Ну это как раз просто. Врачей на Аляске и в Сибири ничуть не больше, чем в Вальпараисо. Уж там к его диплому придираться точно никто не стал бы…
— Ладно. Будем считать, что ты меня убедил. В таком случае, сделаем так. Эскадра пойдет дальше, а ты перейдешь на один из пароходов, и вы пробежитесь до Панамы. Все хорошенько разузнаешь, а когда встретимся, доложишь.
— Как будет угодно вашему высочеству. Где назначим рандеву?
— В Сан-Франциско, я полагаю…
Еще каких-то десяток с небольшим лет назад Калифорния, по крайней мере номинально, считалась частью Мексики, а Сан-Франциско был небольшим городком, находящимся, впрочем, в весьма удобном месте. Но несчастная для постоянно меняющихся правительств южного соседа Соединенных Штатов война привела к потере этой благодатной земли. Последовавшая за этим Золотая лихорадка вызвала приток населения и бурное развитие этой территории, так что, когда мы вошли в залив, перед нами открылся большой, богатый и хорошо устроенный город, о котором любил рассказывать оставшийся в команде «Константина» Говоров.
— Кабаков там или если по-ихнему – салунов, видимо не видимо! — рассказывал он внимательно слушавшим его матросам. — Почитай, весь порт в них…
— Ты, видать, дальше салунов никуда и не ходил, — насмешливо заметил Воронихин.
— По первости так, — ничуть не смутился Говоров. — Не помню, как на корабль и вернулся. Линьков старший офицер его благородие лейтенант Ферзен за это дело прописал от души. По сей день ежусь, как вспомню… не слыхали про такого?
— Как же, слыхали. Погиб в Выборгском сражении. Капитан-лейтенантом уже был.
— Царство небесное, — без особой, впрочем, печали перекрестился матрос. — Строгий… у вас то, я как погляжу, начальство доброе. Виданное ли дело, сколь дён в плавании, а до сих пор никого не приголубили!
— Прошли те времена, — усмехнулся старослужащий. — Его императорское высочество генерал-адмирал Константин Николаевич еще в прошлую войну строго настрого запретил телесные наказания во флоте! А год назад о том и императорский указ вышел.
— Ишь ты, — покрутил головой Говоров, — выходит, никакой строгости теперь на службе… о чем я говорил-то?
— Про то, что кроме кабаков ничего и не видел.
— Ага. Поначалу так и было. А потом, когда в следующий раз увольнительный жетон получил, ничего. В парк сходил, музыку послушал. Там почитай, что завсегда оркестр играет, прямо как у вас на пароходе. По улицам походил, народ посмотрел…
— И что? Хорошо люди живут?
— Да как сказать. Не по-нашему, а хорошо! Ходят везде невозбранно, ни на кого не оглядываются. По одеже и вовсе не разберешь, благородного звания человек или вовсе даже мастеровой.
— Ну это ты положим врешь!
— Хочешь побожусь? Хотя, чего лоб крестить, скоро сами все увидите…
— Он не врет, — вмешался внимательно прислушивавшийся к разговору Петер. — В Нью-Йорке ведь тоже так было.
— А как же ты, мил-человек, — усмехнулся от Воронихин, — и пить бросил, и от корабля отстал?
— Да какое там бросил, — вызвав всеобщий смех, вздохнул Говоров. — От этой проклятой напасти разве убережешься?
— И чего?
— Да случился грех. Выпил стаканчик рому, потом другой, да пива сверху… а затем гляжу, подсел ко мне какой-то господин чернявый да носатый. Весь такой обходительный и по-русски говорит гладко. Дескать, жил раньше в России, а потом переехал, но земляка угостить завсегда рад. Ну а мне чего, если масть такая пошла…
— Подпоил значит? — понимающе усмехнулся унтер.
— Был грех.
— А после зашанхаил?
— Все так. Проснулся я утром у него в каморке, а фрегата нашего и след в море простыл. И выходит, что я теперь дезертир. Уж так мне паскудно от этой мысли стало, что и словами не описать. Думал, пойду и в воду брошусь, или еще чего над собой сделаю. А он, словно змей искуситель, так в ухо меду и льет. Дескать, все что Господь не делает, все к лучшему, а я по глупости сам своей удачи не понимаю. Что здесь в Америке народ живет вольно и никаких притеснениев ни от кого не терпит. Хошь на земле работай, хошь в мастеровые иди…
— А ты чего?
— А чего я. Говорю, так мол и так, а кроме морского дела ничего и не умею. Из деревни-то меня уж сколько годов как забрали, забыл, как-землицу-то обихаживать. Ну а он говорит, оно и к лучшему. Матросы хорошие везде нужны, и деньги им платят порядочные…
— Уговорил?
— А куда деваться? Сговорил меня на этот самый «Джон Наркоз», чтоб ему в море сгинуть вместе с капитаном Парксом.
— Это где тебя на цепь посадили?
— На цепь то не сразу. Поначалу я справным матросом считался. Пока язык маленько не выучил и не разобрался что к чему. Видите ли, в чем дело, на нормальном судне доброму марсовому платят никак не менее десятки. Долларов, значит. И в любом порту, если капитана заранее оповестит, имеет право сойти, получив свой расчет чистоганом. А меня господин Абрамсон сговорил за пятерку, да еще и контракт на пять лет.
— Абрамсон этот еврей что ли?
— Ага.
— Евреи — самый последний народ! — скривившись, заметил Петер. — Все как один обманщики и негодяи…
— Это ты, паря, зря, — не согласился Говоров. — Оно конечное дело, людишки эти к торговле и всякому такому весьма способны, однако ж и среди них всякие случаются.
— Тебе Петька не любо, так не слушай. Продолжай, чего там…
— А чего продолжать. Я как это понял, честь честью пришел к Парксу и говорю, что завлекли меня обманом, и терпеть несправедливости не желаю. И ежели он хочет, чтобы я и дальше у него работал, пусть платит настоящую цену, иначе сбегу!
— А он?
— А он мне шиш с маслом! Драться кинулся. Ну я ему и…
— А потом?
— Негры евоные налетели и скрутили меня. Били смертным боем. Пришлось сделать вид, что покорился. Месяца два проплавал смирно, потом попытался убечь. Поймали. Били. Потом еще раз… если бы не этот швед, дай ему Бог удачи, так бы и сгнил заживо в цепях.