— Что ж с тобой делать? — покачал головой Беклемишев, разглядывая пришедшего в себя молодого человека.
— Как вы смеете? — пролепетал Петя, с трудом ворочая языком после наркоза. — За что меня арестовали? Я буду жаловаться!
— За мошенничество, конечно, — усмехнулся жандарм. — Выдавать себя за другого человека, знаешь ли, противозаконно!
— Но я…
— Вот что, Собакин, — в голосе полковника лязгнул металл. — Каторгу ты себе уже заработал. Единственная причина, по которой я до сих пор не отправил тебя в суд, это мое глубочайшее почтение к семейству ее сиятельства Стенбок-Фермор.
— Или к августейшему жениху, — буркнул начавший понемногу приходить в себя Петя.
— И это тоже, — ничуть не смутился жандарм. — Поэтому выбор у тебя откровенно невелик. Либо ты прямо сейчас забудешь о знакомстве с ними и отправишься в солдаты. Либо навсегда останешься в этой камере.
— Как граф Монте-Кристо?
— Как секретный арестант. У нас, знаешь ли, не Европа, так что аббата Фариа в соседней камере тоже не будет. И земля вокруг — сплошной камень. Хрен ты ее продолбишь!
— Солдатчина ничуть не лучше каторги, — искоса посмотрел на него Петя. — Только длится двадцать пять лет. А за фальшивую личину больше десяти не дадут… Может, все-таки по закону?
— Можно и по закону. Например, по уставу Петра Великого если арестант вздумает бежать, часовой обязан в него стрелять.
— Сволочи! Сатрапы! Палачи!
— Ты мошенник и сын мошенника. Кстати, папеньку твоего мы тоже арестовали. Будешь кочевряжиться, ему, это я могу твердо обещать, очень не поздоровится! А что до срока службы, могу сказать по секрету — скоро начнется реформа. Вместо рекрутчины введут всеобщую воинскую повинность, а срок будет года три, не более. Ты к тому времени скорей всего уже отслужишь. Ну так что?
— Согласен.
— Вот и славно. Кстати, не хочу тебя пугать, но если ты об этом нашем разговоре хоть кому-нибудь, включая попа на исповеди, расскажешь…
— Понял, не дурак.
— А раз не дурак, бери перо с бумагой и пиши Надежде Алексеевне прощальное письмо. Дескать, так и так, вынужден уехать, не поминайте лихом.
Сенсационное известие о том, что великий князь Константин — фактически второй человек в государстве — оставляет Петербург, чтобы отправиться на самый край обитаемого мира, всколыхнуло не только столицу, но, пожалуй, и всю империю.
Высшее общество сразу же разделилось на две неравные фракции. Первая и, замечу, наиболее многочисленная откровенно радовалась моему отъезду, считая назначение наместником чем-то вроде опалы. В другую вошли сторонники реформ, прекрасно отдающие себе отчет в том, что с моим отбытием их позиции серьезно ослабнут.
А вот среди людей более низкого ранга нашлось немало таких, кто увидел в этой экспедиции «возможность». Моряки справедливо полагали, что корабли рано или поздно вернутся в родную гавань, а их команды получат соответствующие заслугам награды, что в итоге весьма плодотворно скажется на карьере.
Предприниматели надеялись, что рядом с таким человеком как я найдется возможность увеличить свои капиталы. И даже среди крестьян нашлось немало тех, кто готов был завербоваться ко мне в команду, чтобы оказаться как можно дальше от центральной власти, чиновников, помещиков и городовых.
В общей сложности в экспедиции должны были принять участие полдюжины парусно-винтовых фрегатов с корветами и еще, как минимум, столько же коммерческих пароходов, что автоматически превращало ее в самое масштабное предприятие со времен начала российского освоения Дальнего Востока и Америки.
Дата отправления окончательно назначена на конец апреля, а пока корабли и люди готовились к беспрецедентному плаванию, в высоких кабинетах не прекращались бесконечные заседания.
Оправившееся от первого шока руководство РАК во главе с Политковским прилагало отчаянные усилия, чтобы сохранить сложившееся положение дел. Я же, в свою очередь, после тщательного ознакомления как с документами, так и с личными отчетами своих подчиненных, благо почти все служившие на Аляске и Камчатке офицеры числились по флоту, все больше приходил к выводу о необходимости кардинальных перемен.
Причем не только на Аляске. Дела на дальневосточных рубежах империи обстояли, мягко говоря, не самым лучшим образом. Практически лишенные населения обширные территории, огромные, но, к сожалению, все еще не разведанные богатства недр, не имеющая защиты протяженная береговая линия. И со всем этим нужно было что-то делать.
Но для того, чтобы совершить все необходимые преобразования, мне требовались поистине неограниченные полномочия, предоставить которые мог только один человек — царь. Без них не следовало даже начинать. И вскоре такой разговор у нас состоялся.
— Ты все еще хочешь отправиться туда? — озабоченно посмотрел на меня Александр.
— Ты ведь знаешь, пасовать перед трудностями не в моих правилах.
— Да ты упрям. А я уже почти сожалею, что согласился отпустить тебя, — признался брат. — Ты очень нужен мне здесь.
— Не переживай, я довольно скоро вернусь.
— Уверен?
— Конечно. Правда, мне кое-что понадобится.
— Говори. Ты получишь все, что только в человеческих силах…
— Мне нужна абсолютная власть в тамошних землях.
— Но ведь ты и так будешь наместником, — удивился брат. — Под твоим началом будут все дислоцированные на Дальнем Востоке войска и вообще….
— Это, разумеется, прекрасно, хотя сомневаюсь, что все эти силы составят хотя бы одну счетную дивизию. Но дело в другом, мне нужно право заключать и расторгать международные договоры. Те, разумеется, что непосредственно касаются тамошних земель. Причем не только с туземными государствами вроде Китая, Японии или Гавайи, но с Северо-Американскими штатами, Компанией Гудзонова Залива или Великобританией.
— Горчаков будет против, — задумчиво заметил император.
— Далее, мне почти наверняка придется изменять или даже вовсе дезавуировать принятые предыдущими правительствами законы, — продолжил излагать свою мысль я. — Речь опять-таки о тех, что касаются управления этим краем и взаимоотношений с туземцами.
— Но зачем? — искренне удивился Александр.
— Затем, что, находясь в Петербурге, мы просто не можем представить себе всего, что происходит на наших дальних рубежах. Поэтому сразу по прибытию мне придется действовать, не оглядываясь при этом на столичную бюрократию.
— Знаешь, попроси меня о таком кто-нибудь другой, — нахмурился брат, который, как и всякий абсолютный монарх, совершенно не желал делиться с кем-нибудь властью, — я бы его и слушать не стал. А как долго, по твоему мнению, должен будет действовать подобный порядок?
— Как минимум до той поры, пока на Дальний Восток не проведут телеграф.
— Ну, это немного, — облегченно вздохнул Саша. — Полагаю, это возможно. По крайней мере, в Восточной части Сибирского генерал-губернаторства и Аляске. Кстати, а почему ты столь настойчиво уклоняешься от обсуждения дел Российско-Американской компании?
— А что ее обсуждать? Саша, пойми меня правильно. РАК в существующем виде не более чем синекура для окопавшихся в ее правлении чиновников. Да, они ведут какую-то деятельность и даже зарабатывают прибыль, но это, поверь мне, совершеннейший мизер на фоне тех богатств, которые оказались в их руках.
— Знаешь, Костя, — задумчиво заметил брат. — Мне тут недавно, как бы невзначай, предложили подумать… только подумать…
— О продаже наших владений в Америке?
— Да. А как ты… хотя понимаю, к тебе тоже приходили с подобными предложениями.
— Конечно.
— И что ты обо всем этом думаешь?
— Что эта идея, по меньшей мере, преждевременна.
— Вот как? Послушай, тебе ведь известно, что там есть золото? Скажи, пожалуйста, сможем ли мы защитить наши владения, если какая-нибудь великая держава пожелает вдруг их отнять?
— «Какая-нибудь великая держава»? — процитировал я брата. — Послушай, есть всего два государства, способных сделать это. Северо-Американские штаты и Великобритания. Но все дело в том, что ни одна, ни другая делать этого не станут.