«Лицо вечности»… присутствует в романе как предметно, так и сущностно…
Сущностно оно проявляет себя в романе как система ценностей, которая легла в основу русской картины мира, обретаемой Пушкиным в ходе его духовной эволюции, которая составляет неизменную, нерастворимую во времени суть «Евгения Онегина» и благодаря которой это произведение есть неотъемлемая часть нашей жизни, было таким для наших предков и останется для потомков.
Как видим, перед нами два полярно противоположных, как будто даже взаимоисключающих подхода. Автор «Социологии творчества Пушкина» пытался выявить классовое содержание пушкинского романа. Современный исследователь стремится увидеть в нем национальное. (Даже коренные вопросы бытия сущностно проявляют себя в романе как русская система ценностей, обретенная Пушкиным в пору его духовной зрелости.)
Казалось бы, эти два подхода лежат в таких разных плоскостях, что между ними не может быть никаких точек пересечения.
Па самом деле, однако, такая точка пересечения у них есть.
Вот позиция В. Непомнящего:
Когда его вышвырнули в двадцать четвертом году из Одессы, оторвав от южного солнца, от моря, от блеска и шума, которые он всегда любил; когда насильственно изъяли его, двадцатипятилетнего, из атмосферы славы, любви, поклонения, дружества, озорства, бесед и споров и надежно упрятали в тишь и глушь, в общество провинциальных дворян, неграмотных мужиков и старухи няньки; когда Вяземский возмущенно писал о его второй ссылке — в деревню — как о «бесчеловечном убийстве» и «нравственной пытке» — тогда вряд ли кто мог предположить, чем все это обернется, какой подарок преподнесет ему «жестокая судьба».
Подарок состоял в том, что здесь, в Михайловском, Пушкин обрел Россию. И здесь он наконец обрел себя стал национальным поэтом. «То, о чем мы в свое время думали как о трагедии, раскрылось । а к благо», — говорит Непомнящий. И продолжает:
Да, очутившись здесь, «в забытой сей глуши», он негодовал, тоско-п. «л, проклинал, метался как тигр в клетке, мечтал о побеге — все это было, но это было не более чем муки пленного тела; дух же его жил в <го время другою жизнью, глубокой и полной, потому что получил то, чего давно жаждал.
Ведь еще в Одессе, в первой главе «Онегина», он от чистого сердца писал: «…поля! Я предан вам душой»; а в эпиграфе ко второй главе воскликнул: «О rus!.. (О деревня!) О Русь!» Некоторые считают, что это ирония над отсталой деревенской Русью, — но ведь эпиграф у Пушкина всегда отсылает к контексту, а у Горация сказано: «О деревня, когда же я увижу тебя?» Это эпиграф к главе, в центре которой — Татьяна, а финал, величественный и патетический, взмывает от надгробия простого деревенского барина.
Странная получается история!
Казалось бы, между концепцией Благого и концепцией Непомнящего — пропасть, которую ничем не заполнить и никакими силами не преодолеть. A на поверку выходит, что и у того и у другого весь пестрый, многослойный, необъятный мир пушкинского романа замыкается узкими пределами сельской идиллии. И даже не просто сельской идиллии, а сельской помещичьей идиллии.
Разница лишь в том, что Д. Благой видит в этом ущербность Пушкина (классовую ограниченность), а В. Непомнящий — главный источник его духовного величия и совершенства.
Читая статьи В. Непомнящего о Пушкине, собранные в его книге «Поэзия и судьба», то и дело вспоминаешь ироническую метафору Маяковского, вскользь брошенную им в его воспоминаниях о Есенине:
Есенин отвечал мне голосом таким, каким заговорило бы, должно быть, ожившее лампадное масло.
Что-то вроде:
— Мы деревенские, мы этого вашего не понимаем… мы уж как-нибудь… по-нашему… в исконной, посконной…
Таким же голосом говорит В. Непомнящий о Пушкине:
Слово, найденное Пушкиным у няни, в летописях, в песнях и сказках, у московских просвирен и преображенное им, слово, которое само по себе будучи подчас «нейтральным», «тихим» и как бы даже «пустым», а в контексте способно вместить мир, — это и есть волшебный меч, отысканный им для России, извлеченный из открывшегося ему древнего тайника. Именно русское слово оказалось по руке его дару, и именно этот дар оказался целиком соприроден России по духу. Небывалый в мировой культуре по масштабу и роду, дар этот был определен просторной, широкой провинциальной стране с тихой, беспорывной природой под неярким небом и «серенькими тучками», с ее избами, балалайкой и топотом трепака. Он был определен стране, спасшей Европу, стране, осененной поверх всех трагедии и бед высоким духовным предназначением. Он был определен народу, в котором Гоголь и Достоевский расслышали, слушая Пушкина, всечеловеческое эхо — небывалое свойство «всемирной отзывчивости», национальную потребность в братстве людей.
Пушкин — это Россия, выраженная в слове…
Всему свое время, и время всякой вещи под солнцем.
Было время разбрасывать камни, и тогда в один голос твердили, что Пушкин устарел, что его время прошло, что пролетариат создаст художественные ценности, рядом с которыми ничтожными покажутся все гении всех времен и народов.
Теперь время собирать камни, и нет ничего удивительного, и тем более предосудительного, в стремлении слегка перегнуть палку в другую сторону. Скажем, назвать художественный дар Пушкина небывалым в мировой культуре по масштабу и роду. Ведь были в мировой культуре и Гомер, и Шекспир, и «суровый Дант». Самому Пушкину вряд ли пришлось бы по душе это уподобление его выхода на столбовую дорогу мировой культуры залихватскому посвисту богатыря: «Еду, еду, не свищу, а наеду — не спущу!» Но это, в конце концов, не велик грех. Пушкину от этого не прибудет, но от него и не убудет. Он пережил Писарева, футуристов, Северянина («для нас Державиным стал Пушкин»), прошел огонь и воду, авось пройдет и медные трубы ненужных ему непомерных восхвалений.
Гораздо хуже другое.
Сходство, столь неожиданно обнаружившееся между вульгарно-социологической концепцией раннего Д. Благого и сегодняшними построениями В. Непомнящего, к сожалению, не сводится к одной «точке пересечения». Это сходство и глубже, и серьезнее.
Взгляд В. Непомнящего на Пушкина (совершенно так же, как некогда взгляд Д. Благого) полностью детерминирован его идеологией.
Идеология у него, конечно, другая Но не все ли равно, какая она? Важно, что Пушкин в эту идеологию не укладывается. Ему в ней так же тесно, как в прокрустовом ложе вульгарно-социологических построений Д. Благого.
Приспосабливая Пушкина к своей идеологии, В. Непомнящий