Благородный ли я писатель?
Конечно, я не написал бы ни одной статьи (для денег — да), т. е. не написал бы «от души», если бы не был в этом уверен…
Да, — а что такое неблагородное?
«Подделывался».
Но ни к кому не подделывался.
«Льстил».
Но никому не льстил.
«Писал против своего убеждения».
Никогда…
Правда, я писал однодневно «черные» статьи с эс-ерными. И в обеих был убежден. Разве нет 1/100 истины в революции? и 1/100 истины в черносотенстве?.. именно, что я писал «во всех направлениях» (постоянно искренне, т. е. об 1/1000 истины в каждом мнении мысли) — было в высшей степени прекрасно, как простое обозначение глубочайшего моего убеждения, что все это «вздор» и «никому не нужно»… Вот и поклонитесь все «Розанову» за то, что он, так сказать, «расквасив» яйца разных курочек, — гусиное, утиное, воробьиное — кадетское, черносотенное, революционное, — выпустил их «на одну сковородку», чтобы нельзя было больше разобрать «правого» и «левого», «черного» и «белого» — на том фоне, который по существу своему ложен и противен…
Никому бы это не удалось. Или удалось бы притворно и неудачно. «Удача» моя заключается в том, что я в самом деле не умею здесь различать «черного» и «белого», но не по глупости или наивности, а что там, «где ангелы реют», — в самом деле не видно, «что Гималаи, что Уральский хребет», где «Каспийское» и «Черное море»…
Я — вижу партии и не вижу их. Знаю что — и ложны они и что — истинны…
Иногда в этом особом свойстве своей души он видел, напротив, некое «уродство». Но даже и тут ничего не мог с собой поделать:
Почему я так сержусь на радикалов?
Сам не знаю.
Люблю ли я консерваторов?
Нет.
Что со мной? Не знаю.
В этом неодобрении себя и в твердом сознании своей неспособности стать другим — все та же уникальность Розанова.
Сам он эту свою уникальность сознавал. Говорил, что тайна его писательской индивидуальности, «граничащая с безумием», состоит в том, что он сам с собою говорит «настолько постоянно и внимательно и страстно», что вообще, кроме этого, ничего не слышит. И утверждал, что «больше этого вообще не сможет никто».
Но если это действительно так, если весь опыт его и в самом деле уникален, о каких же уроках Розанова в таком случае может идти речь?
Сам Розанов на какую бы то ни было учительскую роль не претендовал:
Хочу ли я, чтобы очень распространилось мое учение?
Нет.
Хочу ли я действовать на жизнь? Иметь влияние? Не особенно.
Все так. И тем не менее я думаю, что из забытых «уроков Розанова» мы можем извлечь для себя немало ценного. Особенно насущными эти «уроки» могут оказаться для нас именно сейчас, сегодня.
3
У Людвига Берне есть небольшая статья «Искусство в три дня стать оригинальным писателем». Вот каков был его рецепт:
Возьмите несколько листов бумаги и в течение трех дней пишите, — но без всякой фальши, без всякого лицемерия! — все, что приходит вам в голову. Пишите, что вы думаете о себе самом, о вашей жене, о турецкой войне, о Гёте, о ваших начальниках, — и по истечении трех дней вы будете вне себя от изумления, какие у вас новые, неслыханные мысли. Вот в чем искусство в три дня стать оригинальным писателем.
Тут нет и тени иронии. Совет этот простодушен, лишен и капли лукавства. Но тем не менее каждому известно, как недосягаемо трудно стать оригинальным писателем, даже не в три дня и даже обладая тем сложным и редким сочетанием разнообразнейших способностей и дарований, которое в повседневности зовется писательским талантом. Видимо, не так-то это просто — без всякой фальши, без всякого лицемерия выразить себя, свое отношение к людям и к миру, «до того развратительно действует на человека всякое литературное занятие, хотя бы и предпринимаемое единственно для себя» (так не без раздражения говорит герой романа Достоевского «Подросток»).
Помимо этого «развратительного действия» (желания в чем-то потрафить читателю да и невольного, инстинктивного стремления понравиться, выглядеть в глазах читателя лучше, умнее, великодушнее, чем ты есть на самом деле), тут мешает еще и другое. Человеку, берущемуся за перо, часто просто и в голову не приходит, что какой-то глубинный пласт его жизненных впечатлений может представлять интерес для других. Он стыдится себя. Он уверен: это никому не интересно, это только мое, одного меня касающееся, а писать имеет смысл лишь о том, что коснется всех или, по крайней мере, многих. Трудно человеку поверить, что самое сокровенное, самое интимное в нем может оказаться нужным другим людям. Переступить через этот барьер, пожалуй, труднее всего (Розанов пере-ступил, и в этом — главный из его «уроков»).
Писатель, учил Горький, — тот, кто в своем личном, субъективном находит общезначимое, объективное. Это соображение, некогда представлявшееся мне бесспорным, сейчас кажется весьма сомнительным. На самом деле истинная цель писателя состоит в том, чтобы выражать именно свое, личное, субъективное. Лишь потом, в конечном счете, окажется (или не окажется!), что в этом субъективном содержится нечто общезначимое. Недаром подлинным художественным откровением часто оказывается то, что автору представлялось просто шалостью, озорством, легкомысленным и несерьезным сочинением, предназначенным для узкого приятельского круга («Декамерон» Боккаччо). Или же сугубо личные, интимные, дневниковые записи, предназначенные для одного себя, (те же «Опавшие листья» и «Уединенное» Розанова.)
Утверждение Горького, что писатель должен выражать в своих книгах лишь общезначимое, оказалось убийственным для литературы.
Горький, положим, исходил из того, что писатель должен находить общезначимое в личном, субъективном. Это было еще, как говорится, полбеды. Настоящая беда началась, когда литераторам было предписано выражать вообще не свои, а общезначимые, то есть официально узаконенные мысли и чувства. Практика эта впоследствии была закреплена теорией, принципиально запрещающей самовыражение (даже в лирической поэзии). Само слово это было объявлено крамолой. Опубликованная в 1953 году, уже после смерти Сталина, статья В. Померанцева, утверждающая, что писатель имеет право быть искренним, была воспринята как потрясение основ.
В 1911 году Валерий Брюсов хотел издать отдельной книгой свои «статьи, исследования, наблюдения» о Пушкине. Будущую книгу эту он озаглавил «Мой Пушкин». И Цветаева тоже самую большую, главную свою