Но они все-таки не понимают: внутри мы все одинаковые. Мы не считаем себя старыми. Мы все еще молодые парни и молодые девушки, как бы ни выглядели снаружи.
Как я уже говорил, люблю погулять. Каждый день случается что-нибудь удивительное.
В тот день вот саламандра.
Когда она снова заговорила, я думал о том, как катился по льду, вспоминал пробегающие под пятками бугорки.
– Спасибо, – сказала она.
– Не за что. Уже лучше?
– Да. Нет.
– Давай сначала про «нет», – сказал я.
– Мой Папа врет. Не говорит мне смысл жизни.
– Хм-м-м, – сказал я. – Это, конечно, непростое «нет». А ты что?
– Мне грустно.
– Еще бы. Как думаешь, он не хочет говорить или просто не может?
– Секрет?
– Ну, я не об этом, хотя, наверное, может быть и так. Может быть и так, что вся эта фиговина с морковиной – большой-большой секрет, и случится что-то страшное, если нам кто-нибудь его расскажет. Но хочешь знать, что думаю я?
– Да.
– Я думаю, ерунда все это. Жизнь – это не тайный клуб с дурацкими паролями, и если в него вступишь, нужно поклясться, что расскажешь об этом только тем, кто знает секрет. Это для детей. Для мальчишек. Сказки из домика на дереве.
– «Сказки из домика на дереве». – Было славно слышать, как она пробует эту фразу на вкус.
– Хочешь узнать, что я думаю о твоем отце?
– Да.
– Я думаю, скорее всего, он не знает смысл жизни.
Тогда зеленое существо подумало и закрыло глаза.
– Я тоже так думаю.
– Я бы тогда и не расстраивался. Почти никто не знает. А если бы он знал, то рассказал бы.
– Ты так думаешь?
– А ты нет? Почему бы отцу не сказать ребенку правду?
– Ну, он мне не настоящий отец, – сказала она. – Скорее как дядя. Или тренер. Или папа римский. Или генерал.
– Генерал?
– Ага.
– Ну, если уж он генерал, то им положено генерировать секреты.
Я понял, что она поняла каламбур, когда почувствовал, как она сотрясается у моей груди.
– Полегче?
– Да.
Я задержался посмотреть на верхушки деревьев. Обычно я так делаю несколько раз за прогулку в лесу. Это всегда приятно. Для меня их движение сродни танцу.
– Видишь?
– Что?
– Деревья.
И мы смотрели вместе.
Потом я пошел дальше.
– Стейси? Как по-твоему, деревья интересуются смыслом жизни?
– Когда танцуют – нет, – ответила она.
Скоро мы вышли к моему ручью. Я зову его «своим», но он мне не принадлежит. Люблю смотреть в нем на отражения. Он меняет цвет. Вот голубой цвет неба. Серый – облаков. Вот рябь, проплывают золотые листья. Как перечеркнутые нотки на нотном стане.
Я нашел свой обычный пенек и присел. Какое-то время слушал. Шоссе так далеко, что я его и не слышу. Разве что шепоток или гул.
Потом я сказал:
– Ты наверняка савант. Вот почему этот вопрос тебя так волнует.
– Проценти́ли, – сказала Стейси.
– О да – это понятие я знаю. Тебя вписывают в график с цифрами и думают, будто и тебя посчитали. Но я уверен – просто-таки уверен… что никто еще не посчитал тебя, а, Стейси?
– Нет. Даже не близко.
Какое-то время я об этом размышлял.
– Ты правда так выглядишь? Или просто надеваешь лицо для тех лиц, которые встречаешь?
– Это лицо, – сказала она. Ее зеленая головка выглядывала из моей синей толстовки.
– Это ничего. Хорошее лицо. К тому же мы все так делаем.
– Ты тоже?
– Конечно. Посмотри на мое лицо. Что видишь?
– Серые усы. Желтые зубы. Волосы в носу. Голубые глаза.
– И ты думаешь, это я? Ха. Ты меня послушай, девочка. Я большой. Во мне заключены множества. Может, я и похож на старую развалину. Но внутри я мальчишка – сорвиголова, – который лазил на горный хребет и сидел на вершине, свесив ноги над зеленой рекой в ста метрах ниже. Я танцевал. Я умею играть на гитаре. Петь. А уж как я читал стихи – у взрослых мужчин ком вставал в горле. Что, видно это все по моему лицу?
– Нет.
– А еще я скучный. У меня болит хромая нога, отчего я ворчу, а еще я скучаю по жене, поэтому мало общаюсь с людьми и компания из меня никакая.
– Неправда.
– Да ничего. Ты меня утешаешь только потому, что я спас тебе жизнь. Я все понимаю, но обычно я генерирую только скуку и уныние.
– «Генерируешь», – повторила она, и не знаю, как выглядят саламандры, когда улыбаются, но она выглядела именно так.
Потом мы помолчали. Журчал ручеек, иногда налетал ветер и деревья танцевали.
– Стейси? Сказать, в чем, по-моему, смысл жизни?
– Да, пожалуйста.
– Ты очень вежливая. По-моему, вот в чем. При рождении нам дается маленький огонек. Мы носим его внутри, как свечку. И наше дело – донести его до конца жизни. За нас никто не донесет. Это наша свечка. Наш огонек. И когда мы делаем что-нибудь хорошее, он разгорается сильнее. А когда делаем плохое, он гаснет. Смысл жизни в том, чтобы огонек разросся.
Мне так говорила жена.
С одной стороны неба на другую медленно переползло облачко.
Когда я опустил глаза, саламандра спала. И тут началось что-то странное.
Она стала менять цвет на чистейший белый.
Мы жили вместе несколько дней. Она так и не показала другое свое лицо – то, с которым родилась. Но мне с ней нравилось.
– Ее зовут не Стейси, – сказал Куп. – А Рэли.
Старик усмехнулся.
– Да все равно, как ее зовут. Надеюсь, вы ее никогда не найдете.
– Нашли уже много лет назад, сэр. Но потом ее опять спасли. Теперь она свободна.
– Правда?
– Да, генерал, сэр. Я только подчищаю концы.
– Я думал, охотитесь на нее.
– Охочусь? – переспросил Куп.
– Сынок. Думаешь, я не узнаю убийцу?
Тот смех – 2002 – Рэли
Проба. Проба. Вроде записывает.
Это инцидент «Битумная яма».
Личные заметки для возможных мемуаров.
В середине шестидесятых мне пришлось проводить обследование в музее у битумных ям Ла-Брея в Лос-Анджелесе. На тот момент я проработал в судебной психологии уже около двадцати лет. Как правило, эти обследования – приятная передышка от моего рутинного потока пациентов, консультаций и судов. И контракт был прибыльный, как и все государственные, причем меня просили только подать устный и письменный отчет, забрать чек и исчезнуть. Все контакты со мной проходили стандартно, формально, без намека на срочность. Но мне ни разу даже не намекнули на личность обследуемого. Поэтому я знал, что разговор предстоит необычный.
Во время поездки я наслаждался