– О чем мы говорили в последний раз? – Куп нахмурился. – Освежи-ка память.
– Сорок пять лет назад? Ты позвонил мне по межгороду, сказал, что ты в армии и не знаешь, когда снова выйдешь на связь. Казалось, ты нажрался. Пробило на ностальгию?
– А, да. Логично. Вообще, это было после Вьетнама.
– ЦРУ? Языки или что-то типа? – сказал я.
– Что-то типа, – отозвался он кисло.
– Я однажды встретил одноклассника, и он сказал, что ты ремонтируешь телики.
Куп усмехнулся.
– Мне это еще показалось странным. Так чем ты занимался на самом деле, Суперзвезда?
Он это стерпел. Заслужил. Обоим было понятно, что мы немало покатались на поезде неудачников.
Но потом его пауза заполнила комнату, как молчание после неудачного анекдота. Почему? Куп уже несколько дней делился самым сокровенным. Что такое-то? Только что излил душу, доверил самый худший кошмар. А теперь вдруг секретничаем?
Тогда это было даже смешно. Два старинных собутыльника на закате лет делятся байками из боевого прошлого. Нам обоим было семьдесят три. Давно прошло время отрицаний и оправданий. Нам, насколько я знал, уже не сражаться на войнах, не покорять горы. Жизнь осталась в зеркале заднего вида, какие уже теперь драмы и сожаления. Вот я был балбес.
– Уинстон? Ну чего?
О, если бы это было так просто. Смотреть в машине на старинного друга на соседнем сиденье и думать: «А все это и правда помогает. Кажется, он приходит в себя».
Теперь меня передергивает от воспоминания.
Знал бы я то, что знаю теперь, – сказать, что я бы сделал? Вежливо бы попросил его проверить заднее правое колесо – а то вроде что-то приспустило. А когда бы он вышел, втопил бы педаль, рванул, разбрызгивая гравий и слякоть, и оставил его стоять на двухрядном проселке в морозный день в середине января, в мичиганской глуши. В рекордно холодную зиму за десятилетия.
Даже бы в зеркало не взглянул. Даже не вернулся бы к себе в квартиру собирать манатки. Сразу уехал бы как можно дальше и быстрее. Может, в Канаду. За мост Блю-Уотер. Нашел бы город, чтобы в нем раствориться. И никогда, до самого конца своей сраной жизни больше не произнес бы имя Уинстон Куп.
Но он же мой друг.
У него беда.
А я – балбес.
Вот я и задал самый обыденный вопрос. Чтобы вернуться к норме. Чтобы выбраться из опасных вод жизненных неудач. Я спросил, где он работал.
Заиграла песня Гарета Диксона «Два поезда» [3]. Успокаивающая. Мягкая. Просто идеально, думал я.
Он пожал плечами и ответил:
– Я был коллекционером. Специализировался на памяти. Или забвении. Уже сам не знаю.
Я видел, с каким облегчением он это сказал. Сколько он держал это в себе?
– Можешь рассказать?
– Ну теперь-то, видать, придется. Из-за того, что не рассказывал, я и закончил так, как закончил.
– Ты не просил налить.
– Я уже год не пью. А ты?
– Тридцать.
– Ночь, когда ты меня подобрал, – это мой первый запой с тех пор, как я завязал.
Мы помолчали. Он подлил себе еще кофе из термоса, поправил старый красный халат, которым я с ним поделился, и уставился в окно. Снаружи было где-то минус двадцать шесть. Мы неслись по писаному белым по белому пейзажу – поля сменялись разреженными лесами, порой мелькала темная ферма. В каком-то смысле это был спокойный, мирный момент.
Скоро вся моя жизнь перевернется. Как вспомню, так вздрогну.
Куп сказал:
– Я тебе никогда не рассказывал, как с ней познакомился?
Выход – 1972
– Какого черта они делают?
Вот что подумал Куп, когда впервые его прочитал.
Это было длинное уравнение мелом на доске. Опасность не крылась в цифрах. Она подразумевалась. Как поля страницы подразумевают, что в них заключена история. Как что-то скрывает знак «Не входить». Или как стена намекает, что по ту ее сторону что-то есть.
Куп наткнулся на уравнение во время своей ориентации на базе, когда его руководитель, британец доктор Джонсон, забежал в лабораторию за папкой с документами.
Они вошли в темное помещение. Джонсон включил свет. И потом, когда Куп узрел цифры на доске, его болтовня затихла на заднем плане.
Большинству бы это показалось чепухой – ну, уравнение и уравнение. То, что Куп оказался одним, наверное, из сотни людей на планете, которые могли понять его смысл, – явно неслучайное совпадение. А то, что он единственный, кто может его решить, тогда знал только Куп – и то лишь в виде смутного постепенного осознания, что ответ лежит где-то у края его луча света в мире, на грани тьмы.
Когда они уходили, Джонсон заметил его внимание.
– Ах, это. Да, загадочка. Совет на заметку. Не стоит открывать такие двери.
– Почему? – спросил Куп.
– Почему? – Доктор Джонсон посмотрел на него, как на ребенка, который спросил, почему нельзя прыгать в бездонную пропасть. – Дорогой мой мальчик. Потому что иногда это только вход. А выхода нет.
Куп только улыбнулся, отметив про себя его британский акцент.
Почти всю первую неделю ориентации ему объясняли, чего не замечать, о чем не задавать вопросов, чего не знать. Правила базы. Никуда не ходить без зеленого, синего или белого бейджика. Не спрашивать о странных звуках. Не спрашивать о Четырех Главных. Не заглядывать в конструкторские хранилища. Ангары прототипов. Держаться подальше от медчасти. Всегда вводить код на вход и на выход. Если надо о чем-то спросить, никогда не спрашивай в письменной форме. Всегда – за закрытыми дверями. Вопросы опасны.
– Не выходи за черту.
Вот священное правило базы. Цветная геометрия для всего