Стопки поднялись, не чокаясь, и опустели разом.
Елена не пила. Прислонившись к стене, наблюдала за людьми в своём доме. Кто из них действительно знал мать? Кто понимал, какой Анна была на самом деле, а не какой казалась коллегам, пациентам, партийному руководству? Даже дочь иногда ощущала, что мама остаётся загадкой — вечно спешащей, вечно занятой, о многом молчавшей.
У книжного шкафа Олег держал стакан минералки. Отстранялся от любых попыток утешить. Полная женщина с добрым лицом попыталась обнять — он отшагнул, и та растерялась. Никон Трофимович, заметив это, тут же отвлёк женщину вопросом о муже, бывшем сослуживце.
— Вторую, помянем, — произнёс кто-то, и снова рюмки наполнились.
Воспользовавшись моментом, Елена ускользнула на кухню. Нужно было достать из духовки пироги с капустой, которые принесла соседка снизу. Алина пришла следом, молча взяла нож и принялась нарезать хлеб.
— Я не знаю, как теперь… — начала Елена и замолчала, не в силах закончить.
— Знаю, — так же приглушённо ответила Алина, не глядя на подругу. — Просто делай, что должна. День за днём. Сегодня — режь хлеб. Завтра — вставай с постели. Послезавтра — иди на занятия. Так легче.
Елена кивнула, благодарная за отсутствие пустых утешений, и принялась выкладывать пирожки на поднос. Девушки работали молча, плечом к плечу, и на несколько минут кухня стала единственным спокойным местом в квартире.
Вернувшись в гостиную с очередным подносом, услышала обрывок разговора двух женщин:
— …конечно, с сердцем шутки плохи. У нас в отделении в прошлом году тоже врач умер, прямо на дежурстве. Инфаркт не щадит никого.
— Да, но Анна-то была молодая ещё, здоровая. Никогда не жаловалась. Я была у неё на приёме в декабре — и она мне сказала, что недавно проходила диспансеризацию, всё было в порядке…
Разговор резко оборвался, когда говорившие заметили Елену. Неловко улыбнувшись, обе принялись с преувеличенным вниманием накладывать закуски на свои тарелки.
— Не слушай, — шепнула Алина, забирая у неё одно из блюд. — Сейчас все будут говорить о смерти. Это их способ справиться со страхом.
В комнате стало душно. Кто-то открыл форточку, впустив струю холодного мартовского воздуха. Мужчины курили, хотя Сергей Витальевич не терпел табачного дыма в доме. Но сегодня не возражал — слишком ошеломлённый, чтобы замечать.
Никон Трофимович у письменного стола говорил с двумя пожилыми мужчинами — у обоих была такая же, как у деда, выправка, такие же проницательные глаза. Заметив взгляд внучки, чуть кивнул — держись, мол. Елена выпрямила спину, расправила плечи. Дед всегда учил: «Добровольские не сгибаются. Что бы ни случилось».
Кристина Попова отделилась от группы гостей и направилась к Елене. В отличие от дочери, одетой скромно и строго, Кристина даже на похороны явилась в элегантном тёмно-сером костюме, с ниткой жемчуга на шее. Идеальная причёска не растрепалась после кладбищенского ветра, безупречный макияж подчёркивал зелень глаз.
— Леночка, — она произнесла имя с особой интонацией, в которой сочувствие смешивалось с чем-то ещё — любопытством, интересом? — Я так хочу выразить, как глубоко я сопереживаю вашей утрате.
Протянула руку в тонкой кожаной перчатке, которую, видимо, только что надела. Елена машинально пожала, ощутив холод даже сквозь материал.
— Спасибо, — ответила она и отступила.
Кристина работала переводчицей во внешнеторговом объединении, часто ездила в зарубежные командировки и всегда возвращалась с чемоданами, полными диковинных вещей — французской косметики, итальянской одежды, западногерманской бытовой техники. Алина никогда не говорила об этом прямо, но Елена догадывалась: Кристина принадлежала к особому классу советских людей, имевших выезд за границу, доступ к спецраспределителям и привилегии, недоступные обычным гражданам.
Гости начали расходиться ближе к вечеру. Первыми ушли старики — им было тяжело долго сидеть. За ними — коллеги матери, потом соседи. Через пару часов в квартире остались только близкие — семья, Алина с матерью да две пожилые медсестры из отделения, помогавшие убирать со стола.
Усталость навалилась сразу, стоило потоку гостей иссякнуть. Елена собирала тарелки, стаканы, вилки, несла на кухню, где раковина уже была заполнена грязной посудой. Возвращалась за следующей партией. Снова кухня. Снова гостиная. Механическое движение — единственное, что ещё получалось.
— Леночка, я хочу помочь с посудой, — Кристина возникла рядом, пригладив причёску отработанным движением.
— Не надо, я сама, — отказалась Елена, хотя руки уже дрожали от усталости.
— Сиди, девочка, я справлюсь, — мягко, но настойчиво возразила Кристина. — Помню, как после похорон моей матери сама чуть не падала. Иди, посиди с дедом. Ему сейчас тяжело.
В её словах была логика. Никон Трофимович сидел в кресле у окна, уставившись на улицу невидящим взором. Медсёстры уже ушли. Олег закрылся в своей комнате. Сергей Витальевич разговаривал с Алиной на диване — о предстоящей сессии, о возможности академического отпуска для Елены.
— Хорошо, спасибо. Мыло под раковиной, полотенца в верхнем шкафчике.
Кристина улыбнулась краешком губ и скользнула на кухню, сбросив пиджак и оставшись в шёлковой блузке цвета слоновой кости. Елена подошла к деду, села рядом, взяла за руку. Рука была сухая, тёплая, с выступающими венами, со шрамом на большом пальце — след старого ранения.
— Устала? — спросил он, не оборачиваясь.
— Да, — просто ответила она.
— Иди, приляг. Завтра будет тяжёлый день. Нужно разобрать её вещи… — замолчал, потом добавил тише: — Свидетельство о смерти я уже получил. Все бумаги оформлены.
Елена покачала головой:
— Не могу спать. Каждый раз, когда закрываю глаза, вижу… — не закончила.
С кухни доносилось звяканье посуды. Кристина что-то напевала себе под нос — едва слышно, почти неуловимо. Но Елена узнала мелодию французской песенки, которую иногда крутили по радио. Странно — напевать на поминках…
Через полчаса подошла Алина:
— Мне пора. Завтра на дежурство. Если что-то понадобится — звони в любое время. Я серьёзно, Лен. В любое.
Обнялись — быстро, но крепко. Сергей Витальевич поблагодарил Алину за помощь, пожал руку. Никон Трофимович только кивнул — он выглядел измождённым, постаревшим за этот день.
Елена сидела за кухонным столом, бессмысленно перелистывая старый журнал «Работница», найденный на подоконнике. Сергей Витальевич помог Никону Трофимовичу добраться до комнаты — старая фронтовая рана разболелась, как всегда в тяжёлые дни. Потом отчим тоже ушёл к себе, сославшись на головную боль.
Кристина продолжала мыть посуду — методично, ловко справляясь даже с пригоревшими кастрюлями. Тарелка за тарелкой, вилка за вилкой, стакан за стаканом — всё становилось чистым под её руками. Закончив, принялась протирать посуду полотенцем и расставлять по шкафам. Елена заметила, что Кристина осматривает кухню с особым вниманием — оценивает обстановку, запоминает расположение вещей. Зелёные глаза ощупывали старый буфет, выцветшие обои в