— Опасное сочетание, — признал Чазов. — Эффект взаимно усиливается.
— А с… физической нагрузкой?
Чазов не сразу понял, что стоит за вопросом. А когда понял — побледнел.
— Теоретически… да. Физическая активность на фоне приёма барбитуратов может усилить нагрузку на сердечно-сосудистую систему. При наличии скрытой патологии — тем более.
— Но у этих женщин не было скрытой патологии, верно? — голос Андропова стал ещё твёрже. — Они все проходили регулярные медосмотры, как положено сотрудникам режимного отделения. Все были здоровы.
Чазов не отвечал. Руки теперь лежали неподвижно.
— Кто из высокопоставленных товарищей пользовался… услугами всех четырёх?
— Я… я не могу… — начал Чазов, но осёкся, столкнувшись с немигающим взглядом собеседника. — Нужно поднять документацию. Проверить графики дежурств.
— Проверьте. Я хочу получить эту информацию к завтрашнему утру. Лично от вас, без посредников. И полную медицинскую документацию на всех четверых. Включая заключения патологоанатомов.
Чазов поднялся, ноги заметно дрожали.
— Я всё подготовлю. Но… могу я узнать, в чём суть вашего интереса? Это расследование?
Андропов ответил долгим, тяжёлым молчанием.
— Пока нет. Пока это вопрос профилактики. Я не хочу, чтобы в нашей системе здравоохранения происходили несчастные случаи с персоналом. Прежде всего — с теми, кто имеет доступ к… особой информации.
Чазов понимающе наклонил голову. На лице проступило странное выражение — страх, смешанный с облегчением: приговор вынесен, но ещё не разобрать — оправдательный или обвинительный.
— Могу идти?
— Да. До завтра, Евгений Иванович.
Чазов поспешно собрал вещи и направился к выходу. У двери остановился — хотел что-то сказать, но передумал. Бросив последний взгляд на неподвижную фигуру за столом, тихо вышел, аккуратно закрыв за собой дверь.
Кабинет опустел. Андропов позволил себе то, чего не мог в присутствии посторонних, — длинный, утомлённый вздох. Ненастье за окном усилилось, крупные тяжёлые капли снова забили по стеклу. Ливень, пришедший на смену мороси, наполнил комнату ровным, густым шумом. Юрий Владимирович выдвинул ящик стола, достал небольшой блокнот в потёртой кожаной обложке и что-то быстро записал. Закрыв блокнот, откинулся на спинку кресла и долго сидел неподвижно, устремив неподвижный взор в темноту за окном.
Затем Андропов медленно снял очки и положил их перед собой. Без них лицо выглядело иначе — более уязвимым. Глубокие тени залегли под глазами, морщины под глазами, обычно скрытые оправой, проступили отчётливее, две борозды от крыльев носа к уголкам рта стали резче. В такие минуты уединения он переставал быть председателем КГБ и превращался просто в усталого человека с больными почками и властью, которая оказалась тяжелее, чем казалась издали.
Боль в пояснице, постоянная спутница после диализа, дала знать о себе. Андропов поморщился и медленно поднялся, разминая затёкшую спину. Подошёл к окну, за которым потоки воды размывали огни Москвы до жёлтых, красных, белых пятен. Где-то там, в этой мокрой темноте, находилась больница 4-го управления, где умирали здоровые женщины. Где врачи высшей категории внезапно получали посмертный диагноз «разрыв миокарда», хотя за неделю до этого проходили диспансеризацию. Где смерть приходила не от болезни, а от чего? От близости к власти? От знания слишком многих секретов?
Андропов коснулся кончиками пальцев холодного стекла, словно желая ощутить вибрацию от ударов капель. В памяти всплыл зимний вечер в Петрозаводске, пятидесятый год. Старик Куусинен, щурясь сквозь дым «Беломора», положил сухую ладонь ему на плечо: «Понимаешь, Юра, в нашем деле главное — не стать частью механизма настолько, чтобы он мог тебя перемолоть. Наблюдай за жерновами, но держись чуть в стороне». Тогда молодой Андропов лишь кивнул с почтением, не вполне понимая, о чём это. Сейчас, двадцать пять лет спустя, он чувствовал себя уже наполовину перемолотым.
«Гетеры» — кодовое название операции, о которой давно не вспоминали в коридорах власти. Двадцать лет прошло. Почти одно поколение.
Он вернулся к рабочему месту, сел, надел очки, которые придали лицу привычное выражение сдержанной строгости. Скоро наступит новый день — день, когда он узнает, кто из высшего руководства посещал всех четырёх погибших женщин.
Рука потянулась к кнопке селекторной связи. Палец нажал кнопку, раздался тихий щелчок.
— Слушаю, товарищ председатель, — незамедлительно отозвался голос ночного дежурного.
— Мне нужно дело из спецхрана за пятьдесят пятый год. Кодовое название — «Гетеры», — сказал Андропов ровным размеренным голосом. — К семи утра. На моём столе.
— Будет исполнено, товарищ председатель. Что-нибудь ещё?
— Нет, — сухо бросил Андропов и отпустил кнопку.
Ливень на улице немного утих. Юрий Владимирович долго сидел неподвижно, различая собственное отражение в тёмной оконной глади. Четыре смерти за пять лет — не случайность. Но кто за ними стоит? И что именно он найдёт в деле двадцатилетней давности?
Ответов пока не было. Но он намеревался их получить.
Кабинет на Старой площади был залит оранжевым светом заходящего солнца, проникавшим сквозь раздвинутые шторы. Георгий Савельевич Ордынцев сидел за тяжёлым столом, покрытым зелёным сукном, перебирая бумаги из красной папки с грифом «Совершенно секретно». Бледные пальцы с удлинёнными фалангами двигались точно и размеренно. Вертикальные зрачки, почти незаметные в ярком свете, сужались и расширялись, пока он вчитывался в сухие строки отчётов. Рядом с папкой, среди бумаг, стояла бронзовая чернильница — старинная, непонятного происхождения, которая была здесь до Ордынцева, и до Ордина, и до того, кем он был ещё раньше.
Стук в дверь был настолько тих, что обычный человек не услышал бы, но Ордынцев мгновенно вскинул голову.
— Войдите.
В кабинет вошла женщина — на вид не больше тридцати, высокая, стройная, с безупречной осанкой. Двигалась она бесшумно, с той особой грацией, которая не даётся тренировкой. Строгий серо-синий костюм подчёркивал прямую осанку, а закрытая под горло блузка делала её похожей на безупречного партийного работника. Только глаза выдавали иное — янтарно-жёлтые, с вертикальными зрачками, сейчас суженными до тонких чёрных линий.
— Добрый вечер, Георгий Савельевич, — произнесла она, закрывая за собой дверь. Голос был мелодичным, но с едва уловимым призвуком, которого не бывает у людей.
Ордынцев не поднялся. Отложил бумаги и указал на стул напротив.
— Ольга Михайловна, присаживайтесь.
Она плавно опустилась на стул, положив на колени маленькую чёрную сумочку. В кабинете стало тихо. На стене, рядом с обязательным портретом Ленина, висело знамя отдела — единственные украшения интерьера, не считая чернильницы.
Ордынцев уставился на посетительницу изучающим взглядом поверх сложенных домиком пальцев. Лицо — красивое, с правильными чертами — было невозмутимым, но в глазах мелькало что-то, что можно было бы назвать любопытством, если бы оно не было столь холодным.
— Вы просили встречи, — наконец произнёс он негромко, с безупречной дикцией, в которой однако угадывался лёгкий неопознаваемый акцент. — По какому вопросу?
Ольга Литарина