Последние страницы были заполнены цифрами — колонки, суммы, даты. Мамин почерк, такой знакомый, аккуратный, но записи совершенно непонятные: «25.01.75 — 350 р.»; «12.02.75 — 400 р. + французское.»; «03.03.75 — отказ, переадресация К.Л.»
Елену пробрал озноб. Она чувствовала: в её руках — нечто важное, связанное с внезапной смертью матери. Нечто, чего ей знать не полагалось.
Она аккуратно завернула находку обратно в платок, задвинула ящик и вышла из спальни, прижимая свёрток к груди. В своей комнате ещё раз пролистала, вглядываясь в цифры и инициалы, пытаясь расшифровать мамины пометки. Потом решительно подняла матрас и засунула блокнот в щель между ним и сеткой кровати. Пусть полежит, пока не станет ясно, что делать дальше.
Теперь, лёжа без сна глубокой ночью, Елена снова думала о находке. О маминых секретах. О Сергее Витальевиче, которого считала скучным, предсказуемым, порядочным преподавателем марксизма-ленинизма — и который оказался способен на то, что произошло в ванной. О собственном теле, отозвавшемся на неправильное, запретное прикосновение.
За стеной снова раздались тяжёлые шаги. Дверь родительской спальни открылась — Елена услышала скрип петель. Шаги по передней, ближе, ближе к её комнате. Сердце подскочило к горлу. Идёт к ней? Сейчас, ночью? В полубреду от выпитого?
Шаги прошли мимо, в сторону кухни. Звякнула посуда, полилась вода. Через несколько минут — обратно, к спальне. Дверь закрылась. Елена выдохнула — даже не заметила, что всё это время сидела, вжавшись в спинку кровати, стиснув колени.
Нужно было разобраться. Понять, что случилось с мамой на самом деле. Узнать, чьи номера записаны в кожаном блокноте. Выяснить, откуда у скромного врача 4-го управления французское бельё и настоящие духи «Шанель». И, может быть, самое трудное — понять, что делать со своими чувствами к отчиму, с этой смесью отвращения, жалости и неуместного, постыдного возбуждения, которое поднималось при воспоминании о его губах на её коже.
Елена легла, натянула одеяло до подбородка, хотя в комнате было тепло. Завтра она начнёт распутывать всё это — а сейчас нужно хоть немного поспать. Завтра занятия в институте, нормальная жизнь, которая должна продолжаться, несмотря ни на что.
Закрыла глаза, попыталась выровнять дыхание. Но не спалось. Уснула только перед рассветом, и сон был тревожный, наполненный смутными образами: мама в белом халате с блокнотом в руках, Сергей Витальевич, склонившийся над обнажённым телом, и незнакомка с золотистыми волосами и янтарными глазами — женщина с похорон, наблюдающая из угла с непонятной улыбкой.
Прошла неделя с тех пор, как на Кунцевском кладбище похоронили Анну Ставицкую, а в квартире на Чистых прудах всё ещё держался запах поминок — тяжёлый, сладковатый дух увядших цветов, перемешанный с едва уловимым запахом ладана. Зеркала уже освободили от чёрных тканей — Сергей Витальевич сорвал их вчера вечером после очередного спора с тестем, бросив что-то резкое о «мракобесии в советской семье».
Звонок в дверь раздался днём — коротко, по-деловому, без повторений. Отчим, сидевший на кухне с нетронутой чашкой чая, вздрогнул и расплескал чай на клеёнку. Никон Трофимович медленно поднялся из кресла, где перечитывал старые письма, и направился в прихожую, на ходу одёргивая пиджак и расправляя плечи — военная выучка, привычка десятилетий.
На пороге стоял мужчина лет тридцати, подтянутый, в хорошем сером костюме. Светло-русые волосы коротко подстрижены, лицо гладко выбрито. Серые глаза смотрели внимательно и спокойно, но с особой цепкостью, выдающей профессиональную наблюдательность.
— Капитан государственной безопасности Родионов, — представился он, показывая удостоверение в красной обложке с гербом. Документ мелькнул перед глазами Никона Трофимовича и тут же исчез во внутреннем кармане пиджака. — По поводу смерти вашей дочери, Анны Никоновны Ставицкой. Могу я войти?
Никон Трофимович молча отступил в сторону. Родионов вошёл, аккуратно вытер ноги о коврик — жест вежливости, настолько обыденный, что казался неуместным при его должности и цели визита. В прихожей капитан коротко, но внимательно оглядел фотографию Анны на стене, вешалку с верхней одеждой.
— Пройдёмте в гостиную, — сказал Никон Трофимович, и Родионов кивнул, будто ему было всё равно, где вести разговор.
В гостиной уже сидел Сергей Витальевич — успел перебраться с кухни и теперь нервно протирал очки носовым платком. При виде капитана КГБ он неловко поднялся, пряча платок в карман. Ладонь, протянутая для приветствия, заметно подрагивала.
— Сергей Витальевич Ставицкий, — представился он. — Муж… вдовец Анны Никоновны.
Родионов пожал руку — коротко, сухо, без давления.
— Присаживайтесь, — кивнул он, и в этом жесте было нечто такое, отчего муж Анны почувствовал себя не хозяином квартиры, а посетителем в чужом кабинете.
Капитан занял место во главе стола — там, где обычно сидел Никон Трофимович во время семейных застолий. Достал из тонкого портфеля папку в казённой серой обложке и рабочую тетрадь в коричневом переплёте, аккуратно положил перед собой шариковую ручку. Каждое движение — точное, выверенное, доведённое до автоматизма.
— Мне нужно задать вам несколько вопросов, — сказал он, раскрывая тетрадь. — Чисто формальных. Для закрытия дела.
Никон Трофимович сел напротив, сложив ладони на столе — спокойно, основательно. Сергей Витальевич примостился сбоку, нервно поправляя оправу, которая и без того сидела ровно.
— Какие могут быть вопросы? — Никон Трофимович приподнял подбородок. — Причина смерти установлена — сердечная недостаточность. На похоронах присутствовал представитель министерства. Все документы оформлены.
Родионов коротко кивнул:
— Совершенно верно. Но в силу особого статуса лечебного учреждения, где работала ваша дочь, и характера её работы, требуется дополнительная проверка. Стандартная процедура, ничего необычного.
Он раскрыл папку, пролистал несколько страниц — неторопливо, будто выигрывая время.
— Анна Никоновна работала в режимном отделении 4-го управления Министерства здравоохранения, верно?
— Да, — кивнул Никон Трофимович. — Врачом-терапевтом высшей категории.
— И как давно она там работала?
— Пятнадцать лет, — снова ответил старик. — С шестидесятого года.
— А до этого?
— Интернатура в Первом медицинском, потом ординатура там же.
Родионов записывал, хотя вся эта информация, несомненно, была в его досье. Почерк мелкий, буквы одинакового наклона. Ручку он держал слишком крепко — фаланги побелели от напряжения. Единственная деталь, выдававшая, что капитан не так спокоен, каким хочет казаться.
— Расскажите, пожалуйста, о круге общения Анны Никоновны, — попросил он, переводя глаза с Никона Трофимовича на Сергея Витальевича. — С кем она общалась помимо коллег? Были ли у неё близкие подруги? Может быть, встречи с кем-то, кого вы не знали?
Вдовец поёжился.
— У моей жены почти не оставалось времени на общение вне работы, — сказал он, сжимая и разжимая пальцы на коленях. — График был плотный, часто ночные дежурства. Иногда она