Алина много раз хотела рассказать кому-то, пожаловаться, закричать, но даже подруги оказались за чертой доверия. Смотрела на Лену — и понимала: если узнает, будет либо презирать, либо бояться, либо жалеть. Ни один вариант не подходил. И она предпочитала молчать.
Теперь, когда Лена вопрошала в упор с этой отчаянной надеждой — «скажи мне правду», — Алина впервые за два года почувствовала, что слова могут изменить положение вещей. Но рот пересох, а язык не слушался. Она не могла подобрать слов, как когда-то с матерью:
— Но это же… Это…
— Это жизнь, — отрезала тогда Кристина. — Система. Думаешь, твоё поступление в медицинский было случайностью? Или наша квартира? Или загранкомандировки? Думаешь, все это имеют?
В тот момент Алина поняла, что ей не вырваться. Она уже приняла плоды этой системы, уже стала её частью. Как Кристина. Как Анна Ставицкая, которую она иногда видела на этих встречах, но делала вид, что не узнаёт мать школьной подруги.
— Алина? Ты меня слышишь? — голос Елены вернул её в настоящее.
Она моргнула, глубоко вдохнула, медленно повернулась от окна. Лицо снова стало бесстрастным, только в глубине зрачков держалась боль, которую не удавалось скрыть.
— Извини, задумалась, — Алина вернулась к столу, взяла в руки кружку. Чай остыл. — Знаешь, мне пора. Дежурство в больнице, надо ещё домой заскочить, переодеться.
Елена кивнула, заворачивая свою находку обратно в платок. Чувствовала, видела, что подруга недоговаривает, но настаивать не стала. Если Алина молчит — значит, на то есть причины.
— Конечно, — сказала она. — Спасибо, что зашла.
— Я позвоню на днях, — Алина поспешно собиралась, избегая смотреть на свёрток. — И, Лена… будь осторожна с этим. Не показывай никому. Особенно… Особенно людям из органов.
Произнесла так невнятно, что Елена едва расслышала. Схватила сумочку и выскользнула в прихожую. Хлопнул замок входной двери.
Елена осталась сидеть за столом, устремив взгляд на свёрток. Что заставило подругу так испугаться? И как это связано с гибелью матери?
Глава 7. Падение
В семье Елены время после похорон матери тянулось мучительно. Унылые вечера повторялись, менялись лишь оттенки теней за окном и длительность молчания. Без хозяйки дома быт странным образом не рухнул — на столе появлялись щи, тапочки стояли парами в прихожей, но между членами семьи поселилась какая-то неестественная тишина.
Сергей теперь возвращался домой только через гастроном на углу Чистых прудов и улицы Чернышевского. Дешёвое пойло не приносило радости — лишь короткое забытьё, которое заканчивалось вместе с вином в бутылке.
Олег приходил за полночь, хлопал дверью и исчезал в своей комнате. Елена, напротив, ритуально накрывала на стол к ужину, резала хлеб, расставляла приборы — заполняла отсутствие матери мелкими привычными жестами.
Сергей чувствовал себя чужим в этих ритуалах. Ему хотелось уехать к морю — сидеть на берегу, глядя вдаль, курить, пить кофе, молчать о прошлом. Но он оставался дома: новая роль главы семьи держала не хуже замка. А ещё — Елена за соседней стеной. Он смотрел на неё всё пристальнее, различая за обыденностью что-то опасное, в чём боялся сам себе признаться.
Однажды утром Елена возилась с бельём, решив починить накопившиеся дефекты. Сергей заметил, как её пальцы уверенно перебирают пуговицы, как она, чуть склонив голову, подцепляет нитку зубами и обрезает маникюрными ножницами — точным, коротким движением. Он смотрел на это с неотрывным вниманием, впервые видя перед собой женщину, а не ребёнка или падчерицу. Было в этом что-то болезненное, вызывающее чувство собственной вины. Елена, поймав его взгляд, сначала смутилась, потом демонстративно отвернулась, но Сергей уловил: на секунду по её лицу скользнуло удовольствие — запретное, неосознанное.
В университете он становился всё более рассеянным. На лекциях его легко было застать врасплох: порой забывал, о чём только что говорил, и переходил на другую тему, не дождавшись вопросов студентов. С коллегами стал груб, резок, по телефону отвечал односложно. На кафедре ходили слухи о его романе с молодой аспиранткой, хотя у Сергея давно не было ни сил, ни настроения для подобного.
Вечерами, когда Елена запиралась в комнате и читала, Сергей сидел в кресле у окна с гранёным стаканом дешёвого вина и думал о ней. Мучило одиночество, но ещё больше — невозможность назвать это чувство. Образ жены в его сознании всё чаще путался с образом Елены, и подмена эта пугала и притягивала одновременно. Он ждал её шагов в коридоре, шелеста отложенной книги, светлого пятна халата в дверном проёме — и пугался того, что ждёт. По ночам воображение рисовало то, о чём он был не в силах думать при свете.
Даже Никон Трофимович, обычно погружённый в радиостанции и политические сводки, стал замечать перемены в Сергее. Однажды поздним вечером, когда дом погрузился в тишину, дед зашёл на кухню попить воды и застал зятя за столом — с бутылкой и пустым взглядом, устремлённым в никуда.
— Ты чего не спишь? — спросил старик.
Сергей пожал плечами.
— Не спится.
— Бутылки опустошаешь одну за другой, — покачал головой Никон, скользнув взглядом по выстроившимся в углу пустым бутылкам. Сергей только сжал губы.
— Тебе бы к врачу.
— Какой врач мне поможет? — Сергей провёл ладонью по лбу, вытирая испарину, и отвернулся к окну, за которым чернела ночь.
Между ними повисло молчание — долгое и тяжёлое. Через минуту дед произнёс медленно, вкрадчиво:
— Твои глаза выдают тебя, когда ты смотришь на Лену.
Сергей замер. Хотел что-то возразить — про воспитание, про то, что всегда относился к ней уважительно, и что не помнит ни одного случая, чтобы хоть раз, хоть мысленно… Но все слова застряли в горле, и он просто кивнул, опустив голову.
— Не дури, — бросил дед и вышел.
Слова тестя не давали Сергею покоя до рассвета. Он ворочался на влажных от пота простынях, закрывал глаза и видел Елену — то склонившуюся над учебником, то у раковины с посудой, то мелькнувшую в дверном проёме в халате. Каждый взгляд, каждый случайный жест, каждое «доброе утро» теперь обретали иной смысл.
По вечерам в квартире Ставицких повторялся неизменный ритуал — ужин за общим столом, проходивший в напряжённом молчании, прерываемом лишь звяканьем вилок по тарелкам да редкими пустыми фразами. Елена всё чаще ловила на себе взгляд отчима — не отцовский, не родственный, а изучающий, будто Сергей Витальевич видел в ней не падчерицу, а замену умершей жены. Она опускала глаза, торопливо доедала и уходила к себе, но даже за закрытой дверью не могла избавиться от ощущения, что он всё