— Ой, засиделась я у вас! — Кристина бросила взгляд на запястье с часами и всплеснула руками. — Мне пора бежать. Обещала Алине помочь с анатомией. Она у меня пошла по моим стопам — в медицинском учится. Второй курс уже.
Она начала собирать снимки обратно в конверт, но остановилась, разглядывая пляжную карточку.
— Этот оставлю вам, — промолвила Кристина, протягивая его Елене. — На память о маме. Она очень любила море.
Девушка взяла фотографию. Это была чужая мама — смеющаяся, беззаботная, с распущенными волосами. Не та строгая, сдержанная женщина, которую она знала последние годы.
В прихожей Кристина долго обувалась, не переставая болтать — о планах на отпуск, о новой квартире, полученной через профсоюз, о том, как изменился город в последнее время. Сергей стоял рядом, держа её пальто, неестественно напряжённый.
— Ну, до свидания, — проронила Кристина, застегнув последнюю пуговицу. — Спасибо за тёплый приём.
Обняла Елену — быстро, формально, от неё веяло тем же загадочным парфюмом и чем-то ещё, неуловимым. Затем пожала руку Никону Трофимовичу, который тоже вышел проводить гостью. А когда повернулась к Сергею, легонько тронула его запястье и промолвила, устремив прямой немигающий взор:
— В следующий раз привезу больше фотографий. У меня их много. Целый альбом воспоминаний.
В этих словах Елена услышала скрытый подтекст — угрозу или обещание, она не смогла определить. Но видела, как побелели фаланги пальцев Сергея на дверной ручке.
Когда дверь за ней закрылась, в квартире на несколько секунд повисла тишина. А потом снова проступили привычные звуки — шуршание газеты, скрип половиц. Но что-то неуловимо изменилось. В воздухе остался запах чужих духов и отголосок чужого смеха.
Степан вошёл в знакомый кабинет Суламова. В воздухе, как всегда, висел дым «Беломора», привычно скрипели половицы у порога, никуда не делась трещина на стекле портрета Дзержинского. Только сегодня жалюзи были опущены, и полоски света ложились на пол косыми линиями.
— Разрешите, товарищ полковник? — Родионов вытянулся по стойке «смирно», хотя знал, что начальник не любит формальностей без посторонних.
— Заходи, — Суламов кивнул на стул напротив. — Дверь закрой.
Капитан прикрыл за собой двери, сел на жёсткий стул, положил папку на край столешницы. Между ними повисло молчание — привычное, как между людьми, знающими цену словам. Полковник взял кружку с остывшим чаем, отпил глоток и поморщился.
— Докладывай, — бросил он, возвращая кружку на место. — Что нового по делу Ставицкой?
Родионов открыл папку, достал несколько фотокарточек и разложил перед начальником.
— Материалы от нашего агента в салоне Мясниковой, — пояснил он, указывая на снимки. — Страницы из гроссбуха, в котором ведётся учёт посещений и оплат. Вот здесь, — указал на колонку цифр, — суммы в рублях. А здесь, — палец скользнул вправо, — валютные поступления, отмеченные латинской буквой «V».
Суламов придвинул карточки, надел очки и склонился над цифрами. Черты лица оставались непроницаемыми, но пальцы, державшие снимки, заметно напряглись.
— Доказательств достаточно для возбуждения дела, — продолжил Родионов. — Валютные операции, проституция, возможно, шпионаж. Можем брать Мясникову и всю сеть хоть сегодня.
— Не торопись, — полковник снял очки и потёр переносицу. — Ты же понимаешь, кто там бывает. Не только иностранцы, но и наши… деятели. Высокого ранга. Прежде чем браться за таких, нужно десять раз подстраховаться.
Капитан кивнул, но в глазах мелькнуло едва заметное нетерпение. Из папки он извлёк ещё один лист — машинописный отчёт с красным грифом «совершенно секретно».
— Это ещё не всё, товарищ полковник, — голос стал тише. — Я проследил путь денег. От борделя до конечного получателя.
Суламов вопросительно поднял бровь. Родионов положил перед ним отчёт и указал на подчёркнутую строчку.
— Деньги получает некая Литарина. Полковник Ольга Михайловна Литарина. Из первого управления. После получения денег Литарина регулярно встречается с Георгием Ордынцевым, завсектором отдела международных отношений ЦК.
В кабинете стало тихо. Суламов смотрел на подчёркнутое имя, не отрываясь, будто ждал, что оно исчезнет с бумаги. Рука потянулась к серебряному портсигару на столе, пальцы нервно постукивали по крышке.
— Проверял? — спросил он наконец, и голос звучал глуше обычного.
— Трижды, — Родионов был сосредоточен и спокоен. — Разными способами, через разные источники. Всё сходится. Притоны курирует первое управление через Литарину. Какая-то особая секция, подчиняющаяся напрямую руководству. Автономная ячейка с собственным бюджетом и отчётностью.
Суламов побледнел. Рука, державшая портсигар, дрогнула. Отвёл взгляд, уставившись в пол.
— Ты понимаешь, куда лезешь? — спросил тихо.
Родионов не изменился в лице. Методично собрал фотографии, сложил обратно в папку, положил на стол — каждое движение точное, выверенное. Лишь в глазах промелькнула сдержанная ярость.
— Одна из врачей умерла под членом ЦК, — ответил он твёрдо. — Это бордель, не оперативная работа.
Суламов поднял глаза — в них была усталость и что-то ещё, похожее на страх. Не за себя — за Родионова, за дело, которое они начали, не подозревая, куда оно заведёт.
— Литарина… — произнёс он имя медленно, будто пробуя на вкус. — Я помню это имя. Она была актрисой и проходила по делу о проституции. А потом вдруг — раз! — и уже майор КГБ. Без академии, без выслуги. И сразу в закрытый отдел. А этот Ордынцев… Он же у Пономарёва работает, секретаря ЦК. А Пономарёв — человек Суслова. Ты понимаешь, на какой уровень мы выходим?
Родионов молча кивнул.
— Первое управление, — продолжал Суламов, глядя мимо собеседника. Пальцы барабанили по столу. — Разведка. Если они замешаны… мы вторгаемся на их территорию. А за Ордынцева… — он резко понизил голос до хриплого шёпота, — за Ордынцева нас Суслов живьём съест. Без соли.
В кабинете стало тихо. За окном падал снег — крупные январские хлопья опускались, медленно кружась в морозном воздухе. Батарея под подоконником негромко потрескивала.
— У нас четыре трупа, — сказал наконец Родионов. — Четыре женщины, умершие от внезапной остановки сердца. Все — врачи правительственной клиники. Все — с одними и теми же признаками. Если первое управление замешано в этом… значит, надо идти дальше, а не сворачивать.
Суламов встал из-за стола, прошёлся по кабинету. Остановился у окна, отодвинул штору, глядя на серый московский пейзаж.
— Ты помнишь дело Рябова? — спросил, не оборачиваясь.
— В пятьдесят девятом? — Родионов нахмурился. — Что-то связанное с торговлей информацией?
— Не совсем, — Суламов повернулся к нему. — Он был из нашего отдела. Хороший оперативник, честный. Начал копать какое-то дело… Я деталей не знал, мы тогда не были близки. И вдруг — исчез. Просто испарился. Жена получила похоронку — погиб при исполнении. Закрытый гроб, скромные похороны. А через год я случайно встретил его в Ялте. Сидел в кафе с какими-то иностранцами, смеялся, пил вино… Я окликнул его, а он посмотрел на