Ордынцев резко обернулся. Пальцы стиснули авторучку — корпус треснул, чернила растеклись по коже, но инкуб не заметил.
— Какой ещё Игорь Вячеславович? — тон оставался ровным.
Литарина заметила, что привычная невозмутимость на мгновение покинула шефа. Зрачки, обычно холодные и непроницаемые, сверкнули нечеловеческим блеском — исконным, полным сдерживаемой ярости.
— Игорь Вячеславович Красин, — ответила Ольга, сохраняя хладнокровие. — Преподаватель из Историко-архивного института. Недавно посетил салон Арины и провёл ночь с Еленой Ставицкой. Я оказалась свидетелем его встречи с Шаниной и уловила… возмущение поля. Характерные вибрации.
Ордынцев вернулся к столу и белоснежным платком вытёр чернила с пальцев. Черты его лица окаменели.
— Думаешь, точно из наших? — тон будничный, но Литарина уловила напряжение.
— Проба характерная. В биографии пробелы — отец репрессирован, а сын преподаёт скользкие темы. Кто-то его прикрывает.
Георгий Савельевич постукивал ухоженными ногтями по столешнице. Тук-тук-тук. Пауза. Тук-тук.
— Бобков тоже им интересуется. Подписал санкцию на разработку. Ищут антисоветчину там, где нужно искать иное.
Литарина промолчала. Совпадение? Или Бобков что-то учуял? У некоторых в КГБ интуиция граничила со сверхъестественной.
— Встреться с ним. Проверь. Если инкуб — выясни род и покровителей.
— Уже организовала встречу у Арины. Он ценит русский авангард. Разговор завязался.
Ордынцев коротко наклонил голову. Литарина была ценна и как редкий суккуб, и как оперативник.
— Продолжай. Докладывай о каждом шаге.
У порога Ольга обернулась:
— Думаете, он связан с теми событиями?
Георгий Савельевич не ответил. Дождался, пока дверь за посетительницей закроется, затем из нижнего ящика стола извлёк папку с грифом «Совершенно секретно» и застыл над фотографией группы молодых людей в вечерних нарядах. На обороте снимка значилось: «1954. Гетеры».
***
Красин сидел перед нетронутым стаканом с коньяком. Рациональная часть мозга требовала прекратить эти визиты, иррациональная — тянула обратно.
Приближения элегантной женщины с бокалом мартини он не заметил.
— Простите за беспокойство. Вы ведь Игорь Вячеславович Красин? Автор работы о декабристских текстах?
Преподаватель поднял голову. Статья, опубликованная в малотиражном профессиональном издании, вряд ли могла быть известна случайному человеку.
— Да, это я. А вы?..
— Ольга Литарина, искусствовед. Позвольте присесть? Ваш подход к анализу политических текстов применим и к живописи того периода.
Красин жестом пригласил незнакомку сесть.
— В таком заведении редко встретишь ценителя исторических исследований.
Литарина усмехнулась — коротко, со значением.
— В Москве людей с хорошим вкусом встречаешь в самых неожиданных местах. Я здесь изучаю архивы хозяйки — у Арины удивительная коллекция документов эпохи модерн.
Разговор перешёл от любезностей к литературе. Ольга цитировала символистов, Красин забыл о настороженности. Слишком долго он не ощущал себя не преподавателем, а собеседником среди равных.
— Читали «Петербург» Белого? — спросила собеседница, подливая ему коньяк. — Там параллели с вашей статьёй о декабристах.
— Недооценённый роман, — оживился Красин. — Белый разрушает Петербург через революционное движение — от декабристов к террористам.
— Через нигилистов и народовольцев, — подхватила Литарина. — А ритмизированная проза — новый язык для описания исторических разломов.
Беседа перешла от символистов к супрематистам, от Блока к Маяковскому, от Соловьёва к Бахтину. Красин забыл о поисках Елены, увлечённый собеседницей, с которой можно говорить без страха обвинений в формализме.
— Уже поздно, — Ольга поднялась. — Продолжим завтра? В Парке Горького — выставка акварелей.
— Где встречаемся? — спросил преподаватель, удивлённый собственной готовностью.
— У главного входа. После полудня.
При прощальном рукопожатии от соприкоснувшихся ладоней жар разлился по руке преподавателя до локтя. Зрачки Литариной расширились — она отозвалась тем же. Кисти разъединились, но покалывание и жжение осталось. Красин невольно оглядел своё запястье, ожидая увидеть следы этого контакта.
— До завтра, — обронила Ольга с едва заметной полуулыбкой и направилась к выходу.
Красин остался стоять, растерянно провожая её глазами. Это было не влечение, не любопытство, не профессиональный интерес. Что-то более древнее, более глубокое — ощущение, что знал эту женщину всегда, хотя видел в первый раз.
***
Февральское солнце рассыпало бледные блики по заснеженным аллеям Парка Горького. Литарина стояла у главного входа, удивляясь собственному волнению. За долгие десятилетия она уже забыла, каково это — ждать кого-то с нетерпением, предвкушать встречу не из стратегической необходимости, а из внутреннего желания.
Поправила шапку из чернобурки, пригладила воротник пальто цвета чёрного кофе — вещь из закрытого распределителя, недоступная простым гражданам. Кисти в тонких кожаных перчатках слегка дрожали, и Ольга с раздражением отметила эту слабость, недостойную существа её возраста и опыта.
За спиной раздался знакомый баритон:
— Простите за опоздание. Задержался на кафедре.
Обернулась. Игорь Вячеславович в потёртом драповом пальто с шарфом, небрежно обмотанным вокруг шеи, смотрел на неё с той лёгкой улыбкой, которая появляется у людей, неожиданно встретивших кого-то приятного. Снежинки таяли на седеющих висках историка, в руках он держал потрёпанный портфель, из которого торчали уголки книг и папок.
— Пустяки, — улыбнулась Литарина, протягивая ладонь для приветствия. — По московским меркам это не считается.
Когда их перчатки соприкоснулись, оба испытали тот же ток, что и накануне. Ладони разъединились, и они одновременно взглянули в лицо друг друга.
— Какой маршрут предлагаете? — спросил Красин, пытаясь скрыть неловкость. — К выставочному павильону сразу или сначала прогуляемся?
— Давайте пройдёмся, — Ольга указала в сторону центральной аллеи. — Такой редкий солнечный день в феврале грех проводить в помещении.
Они двинулись вглубь парка. Под ногами поскрипывал свежевыпавший снег, безупречно белый — редкость для Москвы с её автомобильными выхлопами и заводской копотью. Ветви деревьев, покрытые инеем, сверкали в лучах зимнего солнца. Воздух пах морозной свежестью и слегка — сладкой ватой от одинокого ларька, где продавец с красным носом лениво крутил барабан с сахаром.
Красин остановился, дыхание облачком повисло в морозном воздухе.
— Зимний парк по-своему прекрасен, — заметил историк, оглядывая заснеженные аллеи.
— Зима обнажает сущность вещей, — согласилась Литарина. — Не то что летняя суета.
— Вы говорите как философ, а не как искусствовед.
— А между ними есть граница? — она приподняла бровь. — Бердяев считал искусство способом преодоления падения мира.
— Вы читали Бердяева? — Красин не скрыл удивления. — Его работы в спецхране.
— У меня есть доступ, — уклончиво ответила собеседница.
Вышли к пруду. Тишина зимнего парка сменилась звонким смехом, скрипом коньков по льду, музыкой из репродуктора. Пар от дыхания катающихся на коньках смешивался с дымом от чебуречной.
— Не хотите присоединиться? — Литарина указала на каток.
— Двадцать лет не стоял на коньках, — рассмеялся Красин. — Опозорюсь на виду у всей Москвы.
— Я тоже не умею, — призналась Ольга, умолчав, что в прежние века катание не входило в навыки для дам её положения.
На льду молодой человек в вязаной шапке выписывал сложные фигуры перед