Или сам «СеверПром»? Утечка была серьезной, информация могла ударить по верхам, проще убрать источник, чем разбираться. Особенно если источник – девчонка без крыши и связей.
— Спи, птичка, — бормочу себе под нос.
Пока она под моей защитой, до нее никто не доберется. А вот когда я узнаю, кто дал команду, тогда кому-то точно не до сна будет.
Я тихо возвращаюсь в комнату. Осторожно прикрываю за собой дверь, хотя навряд ли можно потревожить сон человека, который и так выжат до предела.
Я прислушиваюсь, Маша сопит, уткнувшись щекой в подушку, плед сполз к талии. Дыхание ровное и глубокое. Такое бывает только тогда, когда организм наконец сдается.
Я задерживаю взгляд дольше, чем следует.
Потом я стягиваю футболку, бросаю ее на спинку дивана и ложусь на раскладушку. Металл тихо скрипит под моим весом, я закидываю руки за голову и смотрю в темный потолок.
Закрываю глаза, чтобы заснуть, заставить себя перешагнуть в другой день.
И вдруг…
Хр-р.
Я замираю и открываю глаза.
Хр-р.
Медленно поворачиваю голову в сторону дивана. Маша тихо, почти невинно, но вполне уверенно храпит.
Уголок губ сам собой ползет вверх.
— Ну ты даешь, птичка певчая, — усмехаюсь я и снова закрываю глаза.
И впервые за весь день напряжение в груди чуть отпускает.
Но, кажется, что я только-только закрыл глаза, как чувствую яркое солнце на своем лице. Я резко просыпаюсь, будто по тревоге, и первая мысль прошивает холодом до костей.
Где Мария?
Я вскакиваю, раскладушка жалобно скрипит. Диван пустой, плед смят. Сердце на секунду уходит в пятки.
Черт.
Я уже на ногах, уже лечу на кухню, прокручивая в голове худшие сценарии, и резко торможу на пороге.
Маша стоит у плиты. На кухне тепло и пахнет аппетитно. Яичница? Гренки? Кофе? Запахи такие, что желудок тут же предательски отзывается.
Она упирается на одну ногу, вторую бережет, стоит на носочке. Волосы собраны кое-как, она что-то напевает себе под нос, совсем не замечая меня.
Я скрещиваю руки на груди и упираюсь плечом в косяк.
И тут Маша оборачивается.
— Доброе утро, — я замечаю, как она вздрагивает. — Я завтрак готовлю.
Я молча киваю и тут же вижу, как ее взгляд скользит по моему телу.
Я без футболки, на мне только штаны. Утренний свет подчеркивает все, что обычно скрыто: старые шрамы, свежие, напряженные мышцы. И тот самый уродливый шрам от ножа, под ребрами. Грубый, неровный и далеко не из красивых.
Ее взгляд цепляется за него, и ее глаза округляются. Она за секунду забывает про сковородку, про завтрак, про все на свете.
— Это…, — начинает она и осекается.
— Работа, — бросаю коротко.
Мария не отводит взгляда. Она смотрит на меня не как на военного, не как на своего спасителя, а как на человека, которого когда-то порезали, и он выжил.
— Больно было? — тихо спрашивает она.
Вопрос простой, и я неожиданно для себя пожимаю плечами.
— Тогда – да. Потом привыкаешь.
Она медленно кивает, а потом все же заставляет себя оторваться от моего тела, прокручивается на здоровой ноге, поворачиваясь ко мне спиной.
— Завтрак почти готов, — тараторит она. — Садись. Ты, наверное, голодный.
Наверное.
ГЛАВА 19.
ГЛАВА 19.
Маша
Я стою в прихожей и наблюдаю, как Сергей закрывает за собой дверь. Мой взгляд скользит по замочной защелке, потом ключ кряхтит в замочной скважине второго замка.
Он запер меня, и теперь мне никак отсюда не выбраться.
Я слышу удаляющиеся шаги, пока они не растворяются в воздухе.
Тяжело выдохнув, я ковыляю в комнату. Колено настойчиво ноет, напоминая о моем ночном фиаско. Делаю пару шагов и морщусь.
Отлично, Маша. Герой побега, называется.
Когда я осталась наедине со своими мыслями, я сразу же вспоминаю о Мише. Грудь сжимает так резко, что приходится остановиться и опереться ладонью о стол. Я не знаю, как он, не знаю, жив ли он вообще. Не знаю ничего.
А сидеть и ждать я не умею.
Я начинаю прихрамывать по комнате от окна к дивану, от дивана к кухне. Да, колено болит, но эта боль хотя бы отвлекает меня от плохих мыслей.
Подхожу к своему ноуту, мой единственный канал с миром.
Я открываю крышку, экран вспыхивает мягким светом. Пальцы сами находят кнопки быстрее, чем сердце успевает успокоиться.
Ладно.
Если нельзя позвонить, тогда посмотрим.
Сеть больницы защищена так себе, на уровне галочки в отчете, не более. Я скольжу через шлюз, обхожу проверку, цепляюсь за внутренний узел видеонаблюдения.
Давай… давай…
Список камер загружается, и я замираю.
Их всего три???
Всего три!
— Вы серьезно?
Две камеры висят у центрального и заднего входов больницы Одна установлена на ресепшене.
Я щелкаю по первой, поток видео идет: люди входят, выходят, каталку везут, медсестры мелькают. Это не то, что мне нужно.
Вторая показывает черно-белый задний вход. Дверь, мусорный бак, охранник лениво курит.
Я приближаю изображение третьей камеры, медрегистратор печатает что-то. Очередь. Лица. Бумаги
Не то. Не то. НЕ ТО.
Я откидываюсь на спинку стула.
— Вот черт.
Глаза жжет от злости и бессилия. Мне нужно видеть палату Мишутки или хотя бы коридор, да хоть что-то приближенное к его этажу. А у меня только двери и стойка регистрации.
Я стискиваю зубы, пальцы зависают над клавиатурой.
Нет, это еще не конец.
Если нет камер – есть база.
Если нет базы – есть персонал.
Если нет персонала – есть следы доступа.
Я наклоняюсь ближе к экрану.
— Ладно, поехали дальше, — шепчу сама себе.
И сердце бьется быстрее, потому что я снова делаю то, из-за чего все это началось.
В базе очередь не продвинулась ни на одного человека. И как бы я не старалась хоть что-то разузнать о состоянии брата, мне не удается.
Я смотрю на экран еще несколько секунд, будто он сам вдруг возьмет и выдаст мне все ответы.
Пальцы сами открывают тот самый чат без аватара, только серое окно и строчка, которую я уже ненавижу.
Серый Кардинал.
Я долго смотрю на поле ввода, и думаю, думаю, думаю. Взвешиваю все «за» и «против».
А потом печатаю ему сообщение.
«Мне нужно знать как Миша».
Отправляю, и мне сразу становится холодно. Я стягиваю плед с дивана, укутываюсь в