Поднявшись по витой дубовой лестнице на второй этаж, я зашла в книгохранилище. Это была не огромная, поражающая воображение библиотека с бесконечными рядами стеллажей, уходящими в полумрак, а довольно просторная, светлая комната с высокими стрельчатыми окнами в свинцовых переплетах, выходящими в парк. Стеллажи из темного, почти черного от времени дерева доходили до самого кессонного потолка, и чтобы добраться до верхних полок, приходилось пользоваться скрипучей, но надежной передвижной лестницей на медных колесиках. Воздух здесь всегда был особенный — прохладный, неподвижный, густо пропитанный сладковатым, терпким запахом старой, пожелтевшей от времени бумаги, сафьяновых переплетов, воска для мебели и легкой, едва уловимой, вездесущей пыли, лежащей вековым налетом на корешках. Тишина стояла глубокая, почти осязаемая, торжественная, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине (его топили даже летом, чтобы бороться с вездесущей сыростью) и мерным, убаюкивающим тиканьем маятниковых часов в бронзовом корпусе, стоявших в углу.
Мои шаги глухо отдавались по темному, отполированному до зеркального блеска паркету. Я подошла к одному из стеллажей, где хранились труды по истории, генеалогии и фольклору. Мои пальцы скользнули по гладким, прохладным корешкам, пока не наткнулись на нужный — толстый, массивный, в твердом переплете из потертой темно-коричневой кожи с шероховатой фактурой.
Это был том под названием «Хроники Старших Веков: мифы и предания Органтанара». Книга была тяжелой и внушительной, весом в несколько килограммов. Переплет из грубоватой, но добротной кожи был украшен потускневшим от времени и частых прикосновений тиснением: в центре — стилизованное древо мира с мощными корнями и раскидистой кроной, чьи ветви сплетались в сложный, гипнотизирующий орнамент, а по углам — символы четырех основных стихий, управляющих миром: язычок пламени, извилистая волна, граненый кристалл камня и спираль ветра. Массивные металлические застежки, когда-то, видимо, серебряные, теперь были покрыты темным, почти черным налетом окиси и слегка подрагивали и звякали, когда я бережно брала древний фолиант в руки, чувствуя его солидную тяжесть.
Я отнесла его к своему любимому письменному столу у окна, на который падал ровный солнечный свет, и осторожно, чтобы не повредить хрупкие страницы, расстегнула застежки. Раздался тихий, но отчетливый щелчок. Текст внутри был набран убористым, угловатым готическим шрифтом, и его было трудно читать непривычному глазу, но меня это не останавливало — я уже начала привыкать. На широких полях то и дело встречались замысловатые рукописные пометки, сделанные чернилами разного цвета — то коричневыми, то фиолетовыми, видимо, предыдущими владельцами или читателями, оставившими след своих размышлений. Книга была богато иллюстрирована великолепными, хотя и несколько наивными, гравюрами. На всю страницу были изображены могущественные боги: грозный Отец-Небеса с пучком молний в деснице и орлом у ног, прекрасная и суровая Мать-Земля с плодами и колосьями в подоле платья, коварный Бог Морей с трезубцем и венком из кораллов, хитрый, ухмыляющийся Божественный Плут, обманывающий доверчивых великанов…
Именно эту книгу, эту сокровищницу древней мудрости и безумия, я и наметила для изучения сегодня. Я погрузилась в чтение, в попытку понять, во что же искренне верят люди этого мира, какие архетипы и истории лежат в основе их коллективного мироощущения и ежедневного поведения. Это было не менее важно, чем знание о размере поземельного налога или правилах севооборота. Ведь чтобы не просто выжить, но и укрепиться здесь, нужно было понимать не только писаные законы империи, выведенные на пергаменте, но и те нерушимые, незримые законы, что были начертаны в самых сердцах людей их богами и преданиями.
Глава 8
Из древних, доисторических, туманных верований о всепорождающей, щедрой Матери-Земле и грозном, карающем Отце-Небе со временем, как кристаллы в перенасыщенном растворе, выкристаллизовалась и оформилась вера в семь основных, верховных и множество «побочных», местных, почитаемых в отдельных долинах или у определенных ремесленных гильдий, божеств. Детьми этих первозданных, стихийных титанов, согласно хроникам, были могучий, не знающий сомнений бог всего сущего, порядка и неумолимого закона Артикус, добрая, терпеливая богиня домашнего очага, семьи и тонких ремесел Дестара, яростный и неистовый, пьянеющий от битвы бог войны, мужества и чести Ортан, и прекрасная, капризная, непредсказуемая богиня любви, красоты и безудержной страсти Ирринаса. Их дети, третье, завершающее пантеон поколение, представляли собой более близкие к людям силы: безудержный и жизнерадостный, вечно юный бог флоры и фауны, охоты и плодородия Гаррис, мрачный и неумолимо справедливый бог жизни и смерти, судьбы и забвения Эрран, и хитроумный, предприимчивый, с быстрыми глазами бог торговли, богатства, дальних путешествий и нерушимых договоров Юнар.
Именно на этой священной семерке, этом каркасе мироздания, и держался весь пантеон, пронизывая собой, словно кровеносная система, все аспекты жизни этого мира — от клятвы солдата, целующего меч и взывающего именем Ортана на поле боя, до тихой молитвы торговца, жгущего благовония перед статуэткой Юнару перед заключением выгодной сделки, от мольбы крестьянки Дестаре о благополучии семьи до страшных шепотов в ночи, обращенных к Эррану с просьбой о скорейшей кончине для мучившего деревню тирана.
Я старательно, почти с благоговением, водила указательным пальцем по шероховатой, пожелтевшей от времени бумаге, шепотом, как заклинание, повторяя имена, титулы и сферы влияния каждого божества, стараясь удержать в уме всю эту сложную, запутанную, но абсолютно необходимую для выживания информацию. Перед моим мысленным взором вставали их лица с иллюстраций-гравюр: суровое, бородатое чело Артикуса, держащего весы и свиток закона; добрые, лучистые глаза Дестары, склонившейся над прялкой; воинственный, пламенный взор Ортана в сияющем шлеме. В голове гудело и звенело от напряжения и обилия новых сведений, будто я вновь готовилась к самому важному экзамену в своей жизни, от которого зависело все. В каком-то смысле, отстранившись от абсурда ситуации, так оно и было — один провал в знании местных обычаев или богословских тонкостей мог стоить мне репутации, влияния, а в худшем случае — и жизни.
Когда в дубовую, массивную дверь книгохранилища постучали — тихо, почтительно, но с настойчивой регулярностью, — этот четкий, реальный звук резко вырвал меня из водоворота