Он смотрел на неё так, будто она ударила его по лицу. Но не отрицал.
Наконец Каэль тихо сказал:
— Да.
Это короткое признание оказалось тяжелее любого спора.
Лика не почувствовала победы. Только усталую жалость к человеку, который слишком долго держал в себе ярость, потому что иначе пришлось бы столкнуться с виной.
— Я не знаю, кем была Элианна, — сказала она. — Может быть, она правда была холодной. Может быть, честолюбивой. Может быть, делала то, за что её нельзя оправдать. Но сейчас всё выглядит так, будто она была удобной пешкой. Её поставили между вами и Арденом, а потом сделали виновной.
Каэль отвернулся к окну.
— Если это правда, я казнил её память раньше, чем разобрался.
— Вы не казнили. Вы поверили тем, кто показал вам самый страшный для отца ответ.
Он молчал.
За дверью послышались осторожные шаги. Потом стук.
Каэль открыл. На пороге стоял Север с кожаной папкой и тёмной шкатулкой в руках. Лицо управляющего было ещё бледнее обычного.
— Милорд. Простите за поздний час. Вы велели принести бумаги из архива сразу, если найдётся что-то, связанное с леди Элианной и Вейраном.
Каэль взял папку.
— Где нашли?
— В ложном дне ящика для временных распоряжений. Младший писарь Орвин пытался вынести ключ от него из архива, но стража остановила.
— Орвин задержан?
— Да, милорд. Он утверждает, что действовал по старому приказу Ровены.
— Ровену под охрану. Без шума.
Север поклонился.
Лика посмотрела на шкатулку.
— А это?
Управляющий заметно напрягся.
— Дневник леди Элианны. Личная печать ослабла после ритуала у камня. Я не открывал.
Каэль взял шкатулку тоже, но на этот раз сразу передал Лике.
Она не ожидала. Пальцы сомкнулись на холодном дереве, и внутри что-то сжалось.
— Вы отдаёте его мне?
— Читать будем вместе, — сказал он. — Но открыть должны вы.
Север исчез за дверью, оставив их вдвоём с папкой, шкатулкой и тишиной, в которой уже нельзя было спрятаться за привычные обвинения.
Лика поставила шкатулку на стол. На крышке сияла тонкая печать в форме крыла Альвардов. Когда она коснулась её, знак на запястье отозвался теплом. Щелчок был едва слышным, но для Лики он прозвучал громче родового камня.
Внутри лежал дневник в тёмной обложке и тонкий серебряный ключ.
Каэль развернул первую бумагу из папки. Его лицо изменилось уже на второй строке.
— Что там? — спросила Лика.
Он медленно положил лист на стол так, чтобы она могла видеть. Буквы всё ещё не всегда давались легко, но теперь память тела помогала быстрее. Она прочла подпись внизу первой.
Вейран.
А потом несколько строк над ней.
«Леди Элианна Альвард обязуется принять временный брачный союз с домом Драгомир и обеспечить доступ Совета к сведениям о состоянии наследника. В случае отказа дом Альвард лишается защиты и права на восстановление северных владений. В случае раскрытия условий соглашения вина за любые последствия будет возложена на неё лично».
Лика подняла глаза.
— Её шантажировали.
Каэль взял другой лист. Потом третий. С каждым его лицо становилось всё более неподвижным.
— Здесь отчёты Вейрану, — сказал он. — Не о моих войсках. Не о родовом огне. Об Ардене. Когда спит. Когда говорит. Чего боится. Какие комнаты избегает.
Лика почувствовала, как к горлу подкатила тошнота от отвращения, но заставила себя дышать ровно.
— Элианна писала?
— Почерк не её.
— Кто?
Каэль сравнил листы, потом вытащил из папки короткое распоряжение по дому. Подпись была аккуратной, округлой.
— Ровена.
Имя легло между ними, как доказательство.
Лика открыла дневник.
Первые страницы были сухими, почти деловыми. Элианна писала коротко, но не рублено: о приезде в Северный замок, о холодном приёме, о том, что лорд Драгомир не скрывает равнодушия и это даже лучше, потому что от неё требуют не чувств. Потом записи становились неровнее.
Лика листала осторожно, пока взгляд не зацепился за дату, близкую к той самой ночи.
«Мальчик снова спрятался, когда я вошла. Ровена сказала, что это упрямство, но я видела не упрямство. Он боится не меня, а того, что ему говорят моим голосом. Сегодня он спросил, правда ли я могу закрыть дверь к его матери. Я никогда не говорила ему этого. Кто-то приходит раньше меня».
Лика прочитала вслух.
Каэль не двинулся.
Она перевернула страницу.
«Вейран требует завершить метку в детской. Говорит, иначе Совет заберёт Ардена, а Каэль обвинит меня в попытке скрыть происшествие. Я не понимаю, как они получили его печать. Ровена уверяет, что приказ настоящий. Мальчик смотрит на меня так, будто я уже стала чудовищем из его сна. Если я откажусь, они всё равно сделают это. Если соглашусь — вина останется на мне».
Лика почувствовала, как пальцы похолодели.
— Она пыталась остановить?
Каэль молчал. Его глаза были прикованы к дневнику.
Лика читала дальше:
«Сегодня я увидела портрет в западном архиве. Лиана похожа на меня так, что это пугает. Или я похожа на неё, потому что меня выбрали не случайно. Мирена знала. Мирена оставила знак под рамой. Если Каэль когда-нибудь прочтёт это, пусть узнает: я не входила к Ардену ночью по своей воле. Меня провела Ровена, сказав, что ребёнок зовёт. Когда я вошла, он уже стоял у круга и плакал. А за его спиной была открыта дверь, которой не должно существовать».
Лика остановилась.
В комнате стало очень тихо.
Каэль взял дневник из её рук, но не резко. Прочёл страницу сам. Потом ещё раз. Его лицо не выражало ничего, и именно это было страшно.
— Она писала мне, — сказал он наконец.
— Что?
Он указал на последнюю строку внизу страницы, которую Лика от волнения не дочитала.
«Я не прошу любви. Я знаю, что была для него ошибкой. Но пусть он хотя бы однажды поверит не Совету, а женщине, которую нельзя было любить, потому что её заранее выбрали виновной».
Лика смотрела на эти слова, и ей вдруг стало больно за Элианну. Не за ту холодную тень, которую ей всё время описывали. За живую женщину, которой, возможно, не хватило тепла, храбрости, времени или союзников, чтобы выбраться из чужой игры. Она могла быть не святой. Могла ошибаться. Могла быть неприятной, резкой, честолюбивой. Но это не делало её чудовищем.
Каэль закрыл дневник.
— Я должен был проверить.
Лика не стала утешать.
Он не нуждался в утешении. И не заслуживал