Она понимала: часть этих мыслей её собственные.
Часть — нет.
Но тень не выдумывала боль. Она брала настоящую и надавливала туда, где уже было синее.
— Дышите, госпожа, — тихо сказала Мира.
Элиана открыла глаза.
— Я дышу.
— Как человек, который спорит во сне.
Терион осторожно поднял взгляд.
— Метка темнеет, когда вы думаете о нём.
— Прекрасное наблюдение, мастер.
Он смутился.
— Я не хотел…
— Хотели. И правильно. Наблюдайте дальше. Только выводы делайте осторожно.
Мира посмотрела на него с явным неодобрением.
Терион вздохнул.
— Я хотел сказать, что тень цепляется не за любовь.
Элиана посмотрела на него.
— А за что?
— За недоверие, выросшее после предательства. Это разные вещи. Если бы вы были равнодушны к милорду, метка, возможно, искала бы другое место.
Элиана отвернулась к окну.
За стеклом проплывали улицы столицы. Люди оборачивались на карету, узнавали знак личной печати Армана на дверце, шептались. Слухи летели быстрее лошадей. К тому моменту, как они доберутся до дворца, зал уже будет полон не только Вейрами, но и любопытством, страхом, жадностью до новой развязки.
— Я не хочу любить его, — сказала она очень тихо.
Мира сжала её руку.
Терион не ответил.
И правильно сделал.
У дворца их встретили не как гостей.
У главных ступеней стояла стража рода. Не городская. Не дворцовая прислуга. Люди совета, в тёмных плащах с серебряной каймой. Они увидели Армана, поклонились, но путь освободили не сразу. Старший из них поднял руку.
— Милорд, совет просит вас войти одному.
Арман остановил коня.
Дождь стекал по его лицу и вороту камзола. Серебро в глазах было спокойным, почти страшным.
— Совет может просить.
Стражник побледнел.
— Лорд Рейвен сказал…
— Лорд Рейвен не глава рода.
Это услышали наверху, у дверей.
Потому что Рейвен сам вышел на крыльцо.
Он был безупречен. Сухой, подтянутый, с лицом человека, который заранее подготовил каждое слово. Рядом с ним стояла леди Острид и ещё двое старейшин. Селесты не было видно, но Элиана почти физически чувствовала её присутствие внутри дворца. Как холод за закрытой дверью.
— Арман, — произнёс Рейвен. — Разумнее будет не превращать семейное разбирательство в уличное зрелище.
Арман спешился.
— Ты уже сделал его зрелищем, когда собрал совет без меня.
— Потому что ты исчез с наследником.
— Я спасал сына.
— Или позволил бывшей жене окончательно завладеть твоей волей.
Элиана открыла дверцу кареты раньше, чем Мира успела остановить.
На ступенях стало тише.
Рейвен увидел её и мгновенно оценил всё: бледность, плащ без герба, Миру рядом, чёрную метку, которую Элиана не стала прятать полностью. Его взгляд вспыхнул удовлетворением. Он решил, что она выглядит слабой.
Хорошо.
Пусть ошибается.
Арман подошёл к карете, но руку не протянул. Ждал.
Элиана сама оперлась на край дверцы и вышла. Только когда ноги коснулись мокрого камня, он подал ей руку — не чтобы тащить, а чтобы она могла выбрать, принять ли опору.
Она приняла.
Зал оказался тем же.
Тот самый золотой свет. Те же люстры. Чёрный пол, похожий на тёмную воду. Возвышение, где Арман объявлял развод. Слишком много лиц. Только теперь в них было меньше праздного блеска и больше настороженного страха. Новости успели обогнать их.
Элиана вошла не под руку с Арманом.
Рядом с Мирой.
Арман шёл на шаг впереди — не как мужчина, ведущий женщину, а как тот, кто первым принимает удар. Терион нес книгу и папку с документами. Рен остался у дверей, но не снаружи, а внутри зала, отрезая путь тем, кто мог попытаться тихо исчезнуть.
Селеста стояла у возвышения.
В светлом платье. Безупречно печальная. Без подвески на шее.
Элиана заметила это сразу.
И Арман тоже.
— Где чешуя? — спросил он, не здороваясь.
Шёпот прошёл по залу.
Селеста опустила ресницы.
— После ваших обвинений я сняла украшение, чтобы оно не тревожило наследника.
— Где оно?
— В моих покоях.
— Рен.
Рен уже сделал знак двум стражникам.
Селеста подняла глаза.
— Вы хотите устроить обыск у женщины перед всем родом?
Арман смотрел на неё без ярости.
И именно это пугало сильнее.
— Я хочу вернуть то, чем клеймили моего сына.
Селеста побледнела, но быстро взяла себя в руки.
— Вы слышите себя? Это она заставила вас говорить так.
— Нет, — сказал Арман. — Она заставила меня впервые слушать.
Рейвен шагнул вперёд.
— Довольно. Мы не позволим бывшей герцогине вести заседание.
Элиана остановилась посреди зала.
Холод метки на запястье усилился, будто тень обрадовалась слову “бывшая”. Здесь, в этом зале, ему было легко. Здесь уже однажды решали её судьбу без неё.
Она подняла руку и медленно сняла с запястья край плаща, открывая чёрный знак.
По залу прошёл испуганный шёпот.
— Я не веду заседание, лорд Рейвен, — сказала она. — Я стою там, где меня уже однажды судили без права голоса. Сегодня я буду говорить сама.
Старейшины переглянулись.
Леди Острид поджала губы.
— Леди Элиана, ваше состояние вызывает тревогу. Возможно, вам лучше…
— Моё состояние вызвано проклятием, которое сняли с ребёнка. Это не делает меня удобнее, но делает меня свидетелем.
Селеста тихо сказала:
— Или носителем опасности.
Элиана повернула к ней голову.
— Опасность началась не со мной.
Арман поднялся на возвышение. На то самое место, где стоял в ночь развода. Несколько человек непроизвольно замолчали ещё до того, как он заговорил.
— Совет будет слушать, — сказал он. — Не потому, что я прошу. Потому что я глава рода Вейр. И потому что если сегодня кто-то попытается снова закрыть правду приличными словами, я сниму с него защиту дома.
Рейвен холодно усмехнулся.
— Угроза?
— Предупреждение.
Терион положил книгу на стол перед старейшинами. Рядом — документы. Поддельные заключения. Журналы посещений. Записи с несовпадающими датами. Страницы, где подписи мастеров стояли в дни, когда эти мастера не были во дворце. Записка матери Армана.
Селеста смотрела на бумаги спокойно.
Слишком спокойно.
— Всё это можно объяснить, — сказала она.
— Начни, — ответил Арман.
Она чуть повернулась к залу, и голос её стал мягче, теплее, почти печальнее.
— Дом Вейр переживает страшную ночь. Наследник болен. Милорд потрясён. Леди Элиана, которую никто не хочет обвинять без доказательств, оказалась в центре событий сразу после расторжения брака. Она сильная женщина. Униженная женщина. Женщина, которую можно понять. Но боль иногда заставляет нас видеть врагов там, где есть только совпадения.
Вот снова.
Не крик. Не ложь в лоб. Жалость, превращённая в удавку.
Элиана почувствовала, как метка на руке дрогнула.
Рейвен подхватил:
— Никто не отрицает, что в документах могли быть ошибки. Но связывать их с леди