И только тогда позволяю себе широко, по-волчьи улыбнуться. Впервые за долгое время я чувствую не тяжесть, а острое, стремительное предвкушение игры, которую я выиграю, чего бы мне это ни стоило.
Глава 42. Арина
Октябрьский вечер окутывает город промозглым туманом. Я кутаюсь в свою тонкую парку, тщетно пытаясь согреться. После встречи с Мироном внутри бушует ураган противоречий. Возбуждение смешивается с яростью, смущение — с негодованием.
На остановке безлюдно и неуютно. Фонарь нервно мигает, предупреждая об опасности. Объявление о временном переносе остановки на сто метров вперёд. Как раз на том участке, где нет ни навеса, ни скамейки. Натягиваю капюшон, отворачиваясь от пронизывающего ветра, но он пробирается в каждую щель. И тут же начинает накрапывать дождь. Сначала редкие, колючие капли, а вскоре — уверенный, холодный осенний ливень. Они как бисер хлещут по моим щекам, подгоняемые порывами ветра.Вдалеке слышится пьяный хохот, заставляющий сердце тревожно забиться. Несколько покачивающихся фигур приближаются к остановке. Отворачиваюсь, сильнее натягивая капюшон, пытаясь стать незаметной, раствориться в этом тумане. Запах перегара и грубые голоса заставляют невольно сжаться.
Вот же угораздило…
Надо было согласиться, когда Мирон предложил подвезти. С комфортом, в тёплой машине, прямо до дома. Но я испугалась. Не его — себя.
Испугалась, что в замкнутом пространстве автомобиля, под убаюкивающий аккомпанемент мотора и дворников, моя защита окончательно рассыплется. Что я скажу что-то лишнее, откроюсь слишком сильно. Или позволю… Или снова потянусь к нему, как мотылёк к огню. А он? Он, конечно, воспользуется моментом. Станет говорить самые сладкие слова, которые он умеет.
Внезапно яркий свет фар пронзает темноту. У самой обочины тормозит знакомый автомобиль. В освещенном подсветкой салоне, с панелью и аудиосистемой, лицо водителя кажется особенно резким и волевым.
Мирон.
— Арин, садись. Промокнешь же, — его голос звучит странно спокойно, совсем не как обычно.
— Не поеду с тобой! — выкрикиваю, но ветер уносит половину звука.
Он что-то бормочет себе под нос, резко включает аварийку, разливая оранжевый свет по мокрому асфальту. Дверь открывается, и он выходит. Дождь мгновенно серебрит его тёмные волосы, хлёсткие капли бьют в лицо, но он, никак не реагируя, делает несколько шагов ко мне.
— Мирон, отстань, я серьёзно!
Молча подходит, склоняется и вдруг подхватывает меня на руки, будто я ничего не вешу.
— Ты чего? Пусти! — визжу, от неожиданности теряя дар речи. Пытаюсь вырваться, бью кулачками по его плечам, но он держит меня крепко, как в стальных объятиях.
— Тише ты! — шипит, стараясь перекричать шум дождя. — Сейчас полицию вызовут за хулиганство. Будем потом объяснять, что к чему.
Это действует. Я притихаю, сгорая от стыда и злости. Пытаюсь успокоиться, глубоко дыша, чтобы унять колотящееся сердце. Градов усаживает меня на пассажирское сиденье, пристегивает ремень безопасности, как неразумного ребёнка, не обращая внимания на мои жалкие попытки высвободиться, захлопывает дверь. Через секунду уже сидит за рулём, мокрый, решительный в своей непредсказуемости. Запах кожи салона, дождя и парфюма, терпкий и знакомый, ударяет в голову, вызывая странный водоворот противоречивых чувств.
В салоне повисает угнетающая тишина, густая и липкая, как туман за окном. Сижу, отвернувшись к окну, скрестив руки на груди, пытаясь подавить бушующую внутри бурю. Тело предательски помнит каждое прикосновение, а коварное тепло распространяется по жилам вопреки всем приказам мозга ненавидеть.
— Ну и чего ты добился? — наконец не выдерживаю я, мой голос хриплый, будто от долгого молчания. — Похитил, силой в машину запихнул? Герой.
— А чего добилась ты? — парирует он, не отрывая взгляда от дороги. Он говорит спокойно, но я чувствую напряжение, которое вибрирует в воздухе. — Мокнешь под дождём, дрожишь от холода, когда могла бы быть уже дома, в тепле. Из принципа? Принцип согреет?
— Ты не имеешь права меня судить! Вообще, не имеешь права! — взрываюсь, срываясь на крик. — Ты предатель! Использовал меня, посмеялся надо мной! И теперь ты думаешь, что одним поцелуем всё можно исправить? Один поцелуй, и я должна забыть, как ты поступил? Никогда! Я тебя никогда не прощу, Градов!
Ругнувшись, он резко сворачивает в тёмную подворотню, забитую строительными контейнерами, и глушит двигатель. В салоне воцаряется тишина, нарушаемая только мерным стуком дождя по крыше автомобиля и моим прерывистым дыханием. Сердце колотится где-то в горле, отбивая бешеный ритм. Кажется, что оно вот-вот выскочит из груди.
— А ты дала хоть возможность оправдать себя? — поворачивается, и в полумраке глаза горят, как угли, пронзая насквозь. — Хоть раз выслушала? Нет. Ты сразу вынесла приговор без суда и следствия. О каком доверии может идти речь, если ты даже не хочешь меня выслушать, даже не веришь, что у меня может быть своя правда?
В голосе его дрожит ярость, в нём слышится отчаяние. Чувствую укол вины, неожиданный и неприятный, но тут же отгоняю его. Нельзя поддаваться на провокацию, нельзя верить ему ни единому слову.
— Как удобно! Меня выставить виноватой, — усмехаюсь я. — Ты поспорил на меня! Что трахнешь меня и бросишь. Твои слова?
— Мои! — чуть ли не выкрикивает он в ответ, теряя терпение. — Но это было, когда я не знал тебя, не знал, какая ты…
— Поэтому вы решили поспорить на новенькую… потому что не знали? — кричу я, но он перебивает и хватает меня за руку.
— Да не так всё было! Я, наоборот, хотел защитить тебя, понимаешь ты? — он говорит это сквозь зубы, тряся меня, и я вижу, как напряжены его челюсти, как ходят желваки.
Внутри меня поднимается протест. Ярость, досада, непонимание смешиваются в один гремучий коктейль. Защитить? Это он только что придумал?
Пытаюсь понять, что скрывается за его словами, за его взглядом, полным усталости и отчаяния. Но в голове царит хаос, и я не могу собрать мысли в единое целое.
Резко выдыхаю, отмахиваюсь от него.
— Надо же, какой благородный. Робин Гуд, блин, — продолжаю язвить, не в силах остановиться, потому что обида оказывается сильнее разума. Слова вылетают из меня, словно отравленные стрелы, ранящие его и меня одновременно.
Мирон молчит, испепеляя меня взглядом. Следит за каждой моей эмоцией, пытаясь впитать мою энергию. В темноте замечаю, как поднимается и опускается его грудь при глубоком вдохе, раздуваются ноздри. По его виду ясно, что это всё серьёзно, он искренен в своём желании объясниться.Выдерживаю этот взгляд, чувствуя, как сжимается сердце от грусти. Меня душит множество невысказанных слов. Облизываю пересохшие губы, часто дыша.
— Что? — шепчу я, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Борюсь с желанием улыбнуться. — Что смотришь?
Он качает головой, рисуя