— А что помешает мне выйти в окно в любой удобный момент?
— Как насчет гарантии: я не трону Давыдова, его семью, если ты будешь жива, родишь мне ребенка и станешь полноценной любящей женщиной? Ласковой, покорной? Мне кажется, мое предложение просто шикарно.
Кусаю до боли губы и всматриваюсь в пустоту. Во мне тоже она. Пугающая, темная и холодная, что заставляет покрываться тонкой корочкой льда разочарования в собственной жизни.
— Я жду ответ, Яна.
Молчание стягивает горло.
Мне кажется, ничего не сможет убить меня больше. Меня только что добил мой муж. Он уничтожил меня морально. А физически сделает это, когда прикоснется ко мне как мужчина. Нет, как насильник. Потому что он никогда не станет для меня мужчиной.
Меня отправляют домой как зверушку, которой сделали все прививки и выдали паспорт, где отмечено, что она полностью здорова. Я не беременна и не больна, к счастью для меня, как смел заметить доктор.
Леша, пожалуйста, дай мне знак, что все идет по плану.
За это время я не смогла с ним связаться, потому что меня держали в условиях тюрьмы. О телефонах и речи быть не могло, впрочем, как и о свободе.
Я плачу по ночам, а днем меня катают по врачам: от одного к другому и по кругу.
Теперь я стану игрушкой для постельных утех, а может еще кем похуже. Чувствую себя грязной, словно, меня искупали в ней с ног до головы. Я не могу смотреть в зеркало, не могу дышать полной грудью, не могу двигаться без боли. Ею пронизана каждая клеточка моего тела.
Теперь я обязательно стану инкубатором, вернее, матерью его ребенка. И я в ужасе представляю этот момент, потому что с горечью для самой себя понимаю, что не смогу полюбить этого ребенка. Просто не смогу. Меня мутит лишь от одной мысли, что придется родить от него.
Да что там родить: что придется лечь с ним в одну постель.
И все о чем я могу думать, что я не переживу это. Я просто не дамся. Я не смогу.
Леш, я не смогу. Слышишь, не смогу.
С каждой секундой, приближающей меня к дому, я испытываю ни с чем не сравнимый ужас. У самого дома я не жду, что меня из машины выволокут. И выхожу сама, безумно всматриваясь в дом, от которого в голове один лишь негатив. Я не смогу. Не смогу.
Леша, ты ведь придумал план, верно?
— Привет, моя радость, — слышится за спиной голос Кирилла, и мои внутренности падают вниз. — Ты выглядишь прекрасно, хоть и похудела, — шепчет мне в затылок он и обвивает двумя руками талию, отчего я сжимаюсь.
Приступ тошноты резко дает о себе знать.
— Я хочу понимать, что он жив. И я хочу с ним поговорить, прежде, чем стану твоей во всех смыслах этого слова.
— Хм, этого не было в нашем уговоре. Не уверен, что смогу устроить, — он ведет губами по плечу и тормозит у ключицы, вдавливая мою кожу.
— Не так много за то, что я тебе отдаю свою жизнь.
— Ты отдала свою жизнь в мое полное владение тогда, когда сказала мне “да”. Теперь уже навсегда, милая. Имей это в виду. Благодарю вас за поддержку и теплые слова. Но и плохие тоже были. Я не ожидала, конечно, но что поделать. Я очень хочу, чтобы ни один человек не переживал то, что пережила я за последние пару месяцев. Не будем о плохом.
ГЛАВА 36
ЯНА
Мои требования остались без внимания. Он настолько боится, что я увижу Давыдова, что готов уничтожить его, лишь бы я не посмотрела на него. Не заговорила. Не знала, что он жив. Но, быть может, это единственная причина, едва ощутимая, но все еще связывающая меня и жизнь воедино.
Он дал мне три дня. Именно столько, как сообщает доктор моему мужу, может потребоваться для стабилизации моего ментального здоровья. Подозреваю, что дело вовсе не в нем, но размышлять далее — не имеет смысла.
Три дня без него — это как долгая прогулка перед гильотиной. ты ведь все равно умрешь, только твои мучения оттягиваются все больше.
Первые сутки проходят так, что я по большей части сплю, в наглухо закрытой комнате. Не могу сказать, что это смогло бы остановить Кирилла, но и с распахнутой дрыхнуть кажется глупой идеей.
Вторые сутки проходят примерно также, только разве что я долго всматриваюсь, кажется, безумным уже взглядом в окно на активность окружающих людей.
Верховцев что-то готовит. Или прием, или очередную вечеринку, или показательные выступления-выставку зверушки под кличкой “Любимая жена”.
На третьи сутки я ко всему индифферентна, ничего меня более не радует и не интересует.
Потому когда дверь с хрустом открывается, наверняка потому что ручку с концами разломали, и в комнату входит Кирилл, я не двигаюсь. В моем взгляде он не увидит страха, отчаяния или чего-то такого.
— Привет, любимая, — показательно нежно обращается ко мне Верховцев, стоя за моей спиной.
Молчу, и только по телу мурашки табуном. Мурашки ужаса и отвращения к самой себе. А в глазах стынет холод, как и внутри меня.
— Через пару часов нам нужно быть у следователя, а потом запишем видео для социальных сетей.
— Зачем? — Хм, малыш, я ж не прошу, а ставлю перед фактом, и пояснять тебе что-либо не собираюсь, — он обходит меня и встает прямо перед окном, в которое я с такой внимательностью всматривалась все это время.
Руки сложены в карманы, и весь вид показывает превосходство. Была бы я чуть смелее и сильнее, я бы толкнула его вперед, и с высоты третьего этажа он, быть может, размозжил себе череп. Я вращаю эту мысль в голове, пока фоном звучат какие-то слова. Плевать, что он там рассказывает, на все плевать. Желание резко подскочить и толкнуть ублюдка растет с каждой секундой. Давление с силой ударяет битой по барабанным перепонкам.
— Думаешь, как убить меня? — словно читает мои мысли, Кирилл оборачивается и ехидно улыбается своей убийственной физиономией, от которой меня тошнит.
— Можешь не думать, у тебя не получится. А я тебя не посажу, так что ты все равно останешься в моем полном владении, только в таком случае после попытки убийства я буду скверно зол. А когда я зол, я могу делать больно. Больнее, чем ты можешь себе даже представить, — подмигивает и снова отворачивается к окну. Я точно знаю, что способна на многое, но способна ли я на убийство? Способна? Прикусываю щеку с внутренней стороны и почти не дышу, пока боль не становится невыносимой, а во рту не разливается металлический привкус.
Ненавижу.
Как я тебя ненавижу.
Леша, ты только держись. Я что-нибудь сделаю, я обязательно что-нибудь сделаю, даже если я за это сяду.
— Приведи себя в порядок. Мне нужно твое полное послушание, жена. Помни о том, что от твоего поведения зависит срок жизни твоего бывшего ебыря. Понимаешь, да? — он присаживается на корточки как гопник, всматриваясь в меня звериным взглядом.
— Твоя послушная игрушка будет готова к нужному времени, — цежу пересохшими губами. — Вот так бы и всегда, милая, — тянет кто мне руку, и я резко отстраняюсь. Меня вывернет сейчас.
— Что ж, об этом твоем поведении мы поговорим вечером, за ужином. Я приказал Севилии приготовить мясо и овощи. Вино красное полусладкое, как ты любишь. Помни о том, что у нас сегодня первая брачная ночь, малыш, — он снова скалится как дикий зверь, а у меня внутри все умирает. Медленно, но верно.
Словно в меня вонзают нож по миллиметру, по чуть-чуть, и если вытянуть, то я точно умру от кровотечения.
— Собирайся. Я пока сделаю пару звонков, — ленивая улыбка разливается на отвратительном для меня лице. Да что там для меня, уверена, для многих оно именно такое.
И я собираюсь, надеваю первое попавшееся, выпавшее из шкафа. Не хочу наводить марафет, или чтобы он думал, что для него я буду стараться. Я обещала прийти, но не обещала быть красивой.
— Как же я тебя ненавижу, ненавижу! — рубашка под давлением моих пальцев хрустит, одна пуговица отлетает на пол.
Если бы можно было ненавидеть сильнее, мир бы сошел с оси!
Холодными пальцами я прикасаюсь к коже и морщусь. Сама горю огнем, а руки словно из льда…