как в белом тумане,
флотилия белая.
Неведомо, сколько кому остается плыть.
Белые хлопья вьются над нами, чайки летают.
След за кормою – тоненькая полоса.
В белом снегу,
как в белом тумане,
медленно тают
попутного ветра не ждущие паруса.
«Окрестности, пригород – как этот город зовется?»
Б. Слуцкому
Окрестности, пригород – как этот город зовется?
И дальше уедем, и пыль за спиною завьется.
И что-то нас гонит все дальше, как страх
или голод, —
окрестности, пригород, город – как звать
этот город?
Чего мы тут ищем? У нас опускаются руки.
Нельзя возвращаться, нельзя возвращаться
на круги.
Зачем нам тот город, встающий за клубами
пыли, —
тот город, те годы, в которых мы молоды были?
Над этой дорогой трубили походные трубы.
К небритым щекам прикасались горячие губы.
Те губы остыли, те трубы давно оттрубили.
Зачем нам те годы, в которых мы молоды были?
Но снова душа захолонет и сердце забьется —
вон купол и звонница – как эта площадь зовется?
Вон церковь, и площадь, и улочка – это не та ли?
Не эти ли клены над нами тогда облетали?
Но сад затерялся среди колоколен и башен.
Но дом перестроен, но старый фасад перекрашен.
Но тех уже нет, а иных мы и сами забыли,
лишь память клубится над ними, как облачко
пыли.
Зачем же мы рвемся сюда, как паломники
в Мекку?
Зачем мы пытаемся дважды войти в эту реку?
Мы с прошлым простились, и незачем дважды
прощаться.
Нельзя возвращаться на круги, нельзя
возвращаться.
Но что-то нас гонит все дальше, как страх
или голод, —
окрестности, пригород, город – как звать
этот город?
Молитва о возвращенье
Семимиллионный город не станет меньше,
если один человек из него уехал.
Но вот один человек из него уехал,
и город огромный вымер и опустел.
И вот я иду по этой пустой пустыне,
куда я иду, зачем я иду, не знаю,
который уж день вокруг никого не вижу,
и только песок скрипит на моих зубах.
Прости, о семимиллионный великий город,
о семь миллионов добрых моих сограждан,
но я не могу без этого человека,
и мне никого не надо, кроме него.
Любимая, мой ребенок, моя невеста,
мой праздник, мое мученье,
мой грешный ангел,
молю тебя, как о милости, – возвращайся.
Я больше ни дня не вынесу без тебя!
(О господи, сделай так, чтоб она вернулась,
о господи, сделай так, чтоб она вернулась,
о господи, сделай так, чтоб она вернулась,
ну что тебе стоит, господи, сделать так!)
И вот я стою один посреди пустыни,
стотысячный раз повторяя, как заклинанье,
то имя, которое сам я тебе придумал,
единственное, известное только мне.
Дитя мое, моя мука, мое спасенье,
мой вымысел, наважденье, фата-моргана,
синичка в бездонном небе моей пустыни,
молю тебя, как о милости, – возвратись!
(О господи, сделай так, чтоб она вернулась,
о господи, сделай так, чтоб она вернулась,
о господи, сделай так, чтоб она вернулась,
ну что тебе стоит, господи, сделать так!)
И вот на песке стою, преклонив колена,
стотысячный раз повторяя свою молитву,
и чувствую
мой рассудок уже мутится
и речь моя все невнятнее и темней.
Любимая, мой ребенок, моя невеста
(но я не могу без этого человека),
мой праздник, мое мученье,
мой грешный ангел
(но мне никого не надо, кроме него),
мой вымысел, наважденье, фата-моргана
(о господи, сделай так, чтоб она вернулась),
синичка в бездонном небе моей пустыни
(ну что тебе стоит, господи, сделать так)!
Плач о майоре Ковалёве [7]
Из цикла «Старинные петербургские гравюры»
Это надо же, как распустились иные носы,
это надо же, как распустились!
Не простились ни с кем, никого не спросились,
по Питеру шляться пустились!
Плачь, коллежский асессор, майор Ковалёв,
о своей драгоценной пропаже,
плачь о сыне возлюбленном, чаде заблудшем своем,
плачь о носе своем несравненном!
Это надо же, экий проказник бесстыжий,
шалун, шалопай,
вы подумайте, экий негодник!
Нос – жуир, донжуан, прощелыга и щеголь,
повеса и мот,
греховодник и дамский угодник!
Франт в мундире с шитьем золотым, и при шпаге,
и в шляпе с плюмажем,
разъезжает в карете, скажите пожалуйста,
чем вам не статский советник!
Стыд и срам, господа,
ну пускай бы там палец мизинный какой
или что-нибудь в этаком роде —
а ведь это же нос, господа, нос по Питеру бродит
при всем при честном-то народе!
Да уже при одной только мысли об этом,
представьте,
впадает в смущенье
даже сам надзиратель квартальный, и пристав,
и прочие все благородные люди…
Плачь, майор Ковалёв, плачь, коллежский асессор,
кричи и стенай,
пред святыми молись образами!
Громче плачь, рви рубаху нательную,
бей себя в грудь,
день и ночь обливайся слезами!
Ибо самое страшное в нашей истории
даже совсем и не это, по сути,
ибо самого главного ты и не знаешь покуда,
и ведать не можешь,
понеже все тайной покрыто глубокой.