Ему поставили жесткое условие: либо он в кратчайшие сроки нейтрализует Елену, как свидетеля, либо собственными руками копает себе могилу в ближайшем лесу. Или же в камере предварительного заключения «случайно» кокнут, если решит расколоться и все рассказать.
Защиту у государства просил, клялся, что не хотел этим заниматься, что его заставили обстоятельства и плохие люди. Умолял включить его в программу по защите свидетелей, потому что готов всех подельников сдать с потрохами.
Он, видите ли, совсем не виноват. Его, понимаете ли, злые дядьки заставили.
Такая себе отмазка, если честно.
Ведь маму Вишенке никто не вернул бы, завершись хоть одно из его покушений успехом. Разве виновата моя дочь в том, что этот урод решил сыграть на большие деньги?
Гада увезли разбираться, пусть теперь судья решает, сколько лет ему светит за покушение на убийство и похищения.
А пока суд да дело, мы с Наташей сидим в коридоре больницы на жесткой скамейке, ждем, когда нас пустят к Елене. Хочу убедиться, что с ней все окей, прежде чем ехать за Вишенкой.
Про нас все забыли в этой суматохе, и пусть момент для разговора не самый удачный, я все же решаю спросить Наталию о том, что так болезненно ранит душу:
— Я думал, чокнусь совсем, когда увидел рядом с тобой этого придурка с пистолетом, — начинаю осторожно, поворачиваясь к ней.
Конкретно меня в тот момент накрыло, как представил, что этот мудель мою Наташу… Собственными руками ему голову открутить хотел.
Ругаю ее за неосмотрительность:
— Наташ, ты какого черта вообще поперлась к Елене? Тем более одна… Ты что, не знала, что на нее уже покушались? Потрясающая безответственность.
Я, конечно, и сам виноват, Вишенку к ней таскал, Наташу. От этого чувствую себя еще паршивее. Думал, охрана — панацея, но это оказалось и близко не так.
Наталия отвечает, упрямо вздернув подбородок:
— Надо было, и поперлась. Чего тут непонятного?
Гениальный ответ, который мгновенно выводит меня из себя. Моя дорогая девушка очень скоро дождется, что терпение лопнет.
— Хорошо, надо было тебе, окей, — цежу сквозь зубы. Она ведь не знала, что так получится. — Но, может, ты хотя бы объяснишь, какого черта вещи собрала сегодня утром? Может, я чего-то важного не понимаю?
— Я… — Наташа опускает глаза, теребит ручку сумочки. — Мне показалось, я тебе там не нужна…
Охренительный ответ, ничего не скажешь! Прям убийственная логика.
Я целую неделю возился с ее семьей, мамой, братьями-сестрами, даже с той противной собакой, которая изгрызла мои любимые кроссовки. За ремонтом следил, квартиру обустраивал, мебель покупал. А она вдруг себя ненужной почувствовала!
Где предпосылки этого умозаключения? Где хоть крупица здравого смысла?
— С чего вдруг такие выводы? — спрашиваю, стараясь держать голос ровным.
— С того, что ты возишься с этой Леной, как с писаной торбой. — В голосе Наташи звенит обида. — Квартиру ей в том же подъезде купил, как будто подальше нельзя было поселить, чтобы мы с ней нос к носу постоянно не сталкивались.
— Зачем подальше? — искренне удивляюсь. — Так же проще Вишенку друг другу передавать. Удобно же…
— Чтобы мы с ней бесконечно контактировали? — Наташа смотрит на меня так, будто я полный идиот. — С твоей бывшей, от которой у тебя ребенок… Вот я и подумала, что раз у тебя с ней все так дружно и ладно получается, то я не нужна.
Наконец до меня доходит, в чем корень проблемы.
Ревнует она, оказывается! К Елене ревнует.
— Да, Елена стала мне очень дорога, — говорю честно, глядя ей в глаза. — Она мать Вишенки и в принципе хороший человек, мы друзья теперь. Но люблю-то я тебя, дуреха моя! Или это для тебя не аргумент?
Наташа вскидывает на меня взгляд.
Глазищи у нее в этот момент огромные, блестящие от слез, даже очки этого не скрывают.
Она долго-долго смотрит на меня, вообще ничего не отвечая.
Почти физически чувствую ее внутреннюю борьбу. Наташа явно что-то решает, взвешивает.
А потом вдруг набирается решимости и выдает:
— Роберт, мне кажется, я беременна…
Эта новость реактивной торпедой врезается в мой мозг, взрывается там, погребя под собой все остальные мысли.
На несколько секунд я будто оглушен, полностью выведен из равновесия, даже дар речи пропадает.
Сижу как истукан, смотрю на нее и пытаюсь как-то осознать, переварить эту новость…
— Так, стоп, — наконец нахожу голос. — Что значит «кажется»? Как такое может казаться? Ты проверяла или нет?
— Я боюсь… — шепчет она, как ребенок, который нашкодил.
Гениально! Просто потрясающе!
Ну конечно, если не проверять, то само все рассосется, решится и вообще проблема исчезнет. Который раз задаюсь вопросом, что у женщин в головах?
— Так… — Встаю, решительно беру ее под руку. — Пошли в отделение гинекологии. Прямо сейчас.
* * *
Через два часа мы с Наташей снова сидим на той же самой скамейке в коридоре, неподалеку от палаты Елены.
Казалось бы, прошло всего ничего времени, а мир вокруг изменился до такой степени, что невозможно поверить.
У нас с Наташей на руках результат анализа крови на ХГЧ, а еще снимок УЗИ — черно-белая фотография размером с ладонь, на которой еле-еле различимое пятнышко.
Все четко, черным по белому написано цифрами и медицинскими терминами.
Мы беременны.
Она — физически, я — морально, если можно так выразиться.
Но я все равно никак не могу до конца поверить, что у нас с Наташенькой будет свой малыш. Страшно — как справимся, получится ли у меня стать для него хорошим отцом. Как все сложится? Как новый ребенок поладит с Вишенкой?
Лишь бы здоровый родился. Лишь бы только здоровенький, остальное как-нибудь решим. Ведь решим же, правда?
Оборачиваюсь к Наталии и ловлю ее испуганный взгляд. Сидит съежившись, руки положила на живот, как будто уже защищает того, кто там поселился.
Но меня очень напрягает один момент.
Наташа не выглядит радостной! Наоборот — напугана до смерти. А ведь ей положено быть радостной, как любой женщине в ее положении.
— Роб, я не знаю, как так вышло, — начинает она оправдываться. — Я не специально, честное слово! Ты же не подумаешь, что я это специально?
А я ее ни в чем и не обвиняю.
Потому что, во-первых, не в чем обвинять.
Во-вторых, и в главных: я прекрасно знаю, как так вышло.
Сам лично пренебрег мерами безопасности пару раз. Не то чтобы намеренно, просто слишком увлеклись оба, не до предосторожностей было. Да и по большому счету я же готов