Его взгляд проходит по мне, по экрану, по стенам — будто сканирует на предмет опасности.
— Нам надо менять локацию, — говорит наконец, хрипло. — Срочно. Сегодня. На всякий случай. Он начинает суету — а значит, по нам могут ударить в любой момент.
Бросает папку на стол. Я вздрагиваю от звука — словно пуля.
— Документы твои.
Я молчу. Глядя на него, чувствую, как гул из телевизора уходит на задний план. Моя реальность — вот она. Передо мной в стиснутых челюстях и в его сбитом дыхании.
Он садится на край дивана, проводит рукой по лицу, будто пытаясь стереть с себя ярость.
— Он сделает всё, чтобы тебя вернуть. И если не может купить — значит, будет охотиться. Через людей и через чужую совесть. Ты ничего не бойся, ты к нему больше не вернёшься. Ни при каких обстоятельствах.
Я киваю.
Тихо. Медленно. Но уверенно.
— Поехали, — шепчу. — Пока я ещё могу двигаться...
Он резко встаёт. Не отвечает, не кивает — просто встаёт и начинает действовать. В пару быстрых шагов оказывается у окна, сдвигает штору, выглядывает наружу. Я наблюдаю за ним, как за кем-то на грани взрыва. Его плечи напряжены так, будто он сдерживает зверя внутри.
— Переодевайся, — коротко бросает. — Всё, что нужно, в сумке. Грим, одежда, документы, парики. Я всё взял. Через три часа у тебя самолёт на Милан.
Я всё ещё сижу на диване, плед сжимаю до судороги в пальцах.
Что?
— Лёш...у меня? Не у нас?
Он поворачивается ко мне. Быстро. Глаза вспыхивают. Не яростью — чем-то опаснее. Тем, что срывает с души одежду лжи.
— Ты летишь сама, Яна. А там тебя встретят. Это не обсуждается. Он уже в эфире. Он уже рыщет. Следующий шаг — перекрыть тебе пути отступления. Я должен быть тут, чтобы закончить дела, а я не могу закончить дела, когда я боюсь, что тебя могут найти. Сейчас о тебе будет знать каждая собака сутулая, это лишнее внимание. Ещё сегодня ты сможешь улететь, а завтра или послезавтра, возможно, нет.
Я киваю. Он прав. До тошноты, до сжатого горла, до той самой дрожи в сердце, которую он только что угадал.
— А ты... ты готов к этому? — спрашиваю, голос тонет.
Он приближается ко мне. Садится на корточки перед диваном. Берёт мои руки в свои, и они ледяные, но крепкие, живые.
— Я готов ко всему, кроме одного. Вернуть тебя ему. Вот этого не будет, Яна. Никогда.
Он замолкает, и я чувствую, как внутри медленно оседает паника. Не исчезает, но замолкает, потому что он здесь.
— Через пятнадцать минут мы выходим. Такси я вызову сам. А ты будешь умничкой, и будешь в меня верить и ждать.
Он улыбается краешком губ — первый раз за последние часы. И я улыбаюсь в ответ — такой же надломленной, уставшей, но живой улыбкой.
— Переодевайся. — Он встаёт и бросает мне сумку. — и побыстрее.
— Лёш, а как родители? Они ведь должны знать, что я жива. И что со мной все хорошо…
— Они уже в курсе, что жива, оставил им записку, а спустя час вышло видео. Так что я катализатором сработал.
Ясно, все ясно. Меня трясет сильнее, пока я пытаюсь переодеться. Ощущения такие, словно у меня температура все сорок градусов.
* * *
Аэропорт шумит, гудит, мерцает светом экранов и тревогой бегущих строк. Внутри меня — бетон. Он сковывает, давит на грудь. Я стою у стойки регистрации с документами в руках. Все выучено: имя, номер рейса, история прикрытия. В сумке — новая жизнь. Но сердце всё равно выдает удары, как молот по стали.
Лёша поодаль. Не впритык. Не как мой. Не как близкий. Он загримирован так, что я бы и сама не узнала, если бы не знала. Светлые линзы, короткие волосы, небрежная борода, фальшивая татуировка на шее. Он играет незнакомца, а меня ломает на части.
В аэропорту очень много полиции, буквально на каждом шагу
В каждый последующий момент мне будет казаться, что вот-вот меня возьмут за руку и уведут куда-то, потому что раскроют.
Леша не подходит. Только смотрит. Сквозь стекло. Сквозь людей, шум, объявления.
Я регистрируюсь, прохожу паспортный. Всё, как меня учили. Лицо — ровное. Шаги — уверенные. Только руки ледяные. Только горло всё сжато, как будто кто-то изнутри пальцами держит.
Перед гейтом я не выдерживаю. Поворачиваюсь. Мимикой говорю: “туалет”. Он кивает. Почти неразличимо.
Я захожу. Пусто. Жду полминуты, и дверь резко открывается — он. Мгновенно закрывает за собой, запирает.
И тут же притягивает меня к себе.
Мы молчим.
Его губы сминают мои. Сухие, горячие, отчаянные. Я хватаюсь за ворот его кофты, цепляюсь пальцами, как будто это последнее, что могу удержать.
— Я люблю тебя, Яна, — выдыхает он мне в губы, на вдохе. — Поняла? Люблю так, что если нужно будет — отдам всё. Жизнь, кровь, душу. Всё, черт бы его побрал. Только бы ты была. Где-то. Жила.
Что ты несёшь?? Что ты несешь? Я взрываюсь в беззвучных рыданиях.
Губы снова находят мои. Поцелуй — на грани истерики. У него дрожит челюсть. У меня — руки.
— Не думай, что я тебя оставляю. Я просто создаю тебе шанс. Ты уедешь — а я прикрою. Я добью. Я сотру всё, и ты вернёшься.
Я киваю, впитывая каждое слово как воздух, которого не хватает. Мне страшно. Но не так, как было бы без него. Не так, как было бы в одиночку.
— Через месяц ты получишь первый конверт. Новый план. Мы всё предусмотрели. Но если вдруг не получится — живи. Поняла? Даже если я... если вдруг... живи, слышишь? Тебя не найдут, а человек в точке прибытия выдаст тебе в случае неудачи все, что будет необходимо.
Нет! Нет! Мы так не договаривались!
— Лёш... — я всхлипываю, утыкаясь в его грудь. — Я не хочу без тебя.
Он отстраняется на миг, обхватывает моё лицо ладонями.
— Я найду тебя. Обязательно. Даже если мир взорвется к чертовой матери.
Он целует меня ещё раз. Не нежно. С надрывом. Со всем, что между нами было. Со всеми прощаниями, на которые не хватило бы слов.
Через две минуты я ухожу первой.
Он остаётся.
И с каждой секундой, когда я приближаюсь к гейту, боль за спиной растет, будто кто-то ножом медленно, ровно, разрезает меня пополам. Но я не оборачиваюсь.
Если я обернусь — я не уйду.
А я должна.
ГЛАВА 29
ЛЕША
Худшим вариантом