Она посмотрела на себя в зеркало: густые брови, россыпь веснушек. Лицо было изможденным. Последние месяцы изменили ее. А теперь к этому прибавились ушиб на подбородке и кровоподтек на виске.
Она сдвинула на лицо густые рыжие волосы.
Так лучше.
Александр Бергер, если бы ты не записал свои воспоминания, меня бы здесь не было. Я бы сейчас сидела в уютной теплой комнате у своих хаски и изучала чертежи лодок. Но ты их ЗАПИСАЛ!
Автобиографическое повествование Бергера, основанное на его записях и заметках, рассказывало о неудавшейся экспедиции, с которой больше ста лет назад началось все это безумие. Его остальные книги должны были быть где-то здесь. Именно поэтому она и приехала.
Примечания переводчика:
Moving Map — авиационная цифровая система подвижной карты: на экране отображается текущее положение воздушного судна относительно карты местности.
Semtex / «Семтекс» — пластичная взрывчатка, здесь используется для контролируемого подрыва лавин.
Тромсё — город в Северной Норвегии, важный арктический научный и транспортный центр.
Баранув — польское название станции; буква ó в польском произносится как «у», поэтому выбрана форма «Баранув».
Фьорд — узкий морской залив с высокими скалистыми берегами, характерный для Норвегии и полярных регионов.
Кордит — бездымный порох; запах кордита после выстрела часто используется в прозе как деталь огнестрельной сцены.
Каяк — легкая узкая лодка северного происхождения; деталь важна для характеристики Неле как человека, связанного с севером, водой и практическим ремеслом.
Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»
ЧАСТЬ 2
ГЛАВА 7
Экспедиция. Август 1911 года
Проклятый шторм уже изматывал меня, хотя до острова было еще далеко. Я стоял у релинга, одетый лишь в непромокаемые штаны, толстый свитер и крепкие башмаки, и пытался выдержать натиск брызг, взлетавших у носа «Скагеррака».
Впереди простирался Северный Ледовитый океан. Мы бороздили его с прошлого вечера, когда вышли из Тромсё и взяли курс на Шпицберген.
После каждой волны двухмачтовая шхуна проваливалась в очередную впадину, и к горлу подкатывала тошнота. Холод колол щеки, словно крошечные иглы. Сигара из личных запасов капитана давно погасла на сыром ветру, но я все еще жевал безвкусный табак и время от времени сплевывал в воду.
Под палубой было бы уютнее — кто бы спорил, — однако я оставался на холоде и чувствовал, как цепенеют пальцы. Мне хотелось — нет, скорее было необходимо — заранее ощутить то, что нас ожидало.
Складным ножом я вырезал на деревянной доске релинга сегодняшнюю дату: 8 авг. 1911. Ниже — свое имя: Александр Бергер. Докторский титул я опустил: здесь, в открытом море, он едва ли облегчил бы мне жизнь.
В ближайшие три месяца мне предстояло не видеть ни родителей, ни своей венской квартиры, ни врачебной практики отца, ни пациентов. И Кати Блум — молодой театральной актрисы, с которой я познакомился незадолго до нашего отъезда в венском Бургтеатре.
Именно из-за нее я покидал Вену с особенно тяжелым сердцем. Но я утешал себя тем, что предстоящее путешествие будет увлекательнее всего, что когда-либо выпадало на долю писателя и врача. В двадцать семь лет давно пора было найти свое предназначение — если только я не хотел до конца жизни писать стихи или работать в отцовской практике.
И предназначение это звучало так: отправиться к краю Арктики.
Сколько себя помню, дед рассказывал мне истории о походах фризских моряков к Северному полюсу; об англичанине Константине Джоне Фиппсе, который почти сто пятьдесят лет назад пытался пробиться сквозь пояс паковых льдов; о путешествиях капитана Парри, около восьмидесяти лет назад предпринявшего попытку добраться от Шпицбергена до Северного полюса на оленьих упряжках.
Когда в камине потрескивали дрова, первый снег задерживался на подоконнике, а на плите пахло свежесваренным кофе, я сидел рядом с дедом и слушал его рассказы о приключениях, древних, как само человечество.
С тех пор Арктика притягивала меня сильнее любого другого места на земле, и будь я проклят, если мы не внесем свой вклад в исследование Вечного льда.
Под «мы» я в первую очередь подразумевал Яна Хансена — широкоплечего, рослого уроженца Северной Германии, с которым познакомился в здании венского таможенного порта, на лекции об Исландии.
Он стоял у бокового входа в аудиторию и прикуривал сигару. Если между единомышленниками действительно бывает искра, что перескакивает сама собой, то именно тогда она между нами и вспыхнула.
Хансен много лет проработал портовым грузчиком в Мальмё, Ростоке и Риге, нанимался на русские китобойные суда, а два года назад в качестве матроса участвовал в неудачной экспедиции Шеклтона на «Нимроде».
Он знал Северный и Южный полюса как никто другой и уже бывал ближе к смерти, чем многие из тех, кто хотел наняться в нашу команду. Для нашего предприятия я не мог бы пожелать более сведущего спутника, чем этот испытанный искатель приключений.
Вместе с ним я спланировал экспедицию; вместе с самыми решительными людьми, каких нам удалось найти в Тромсё, мы провели необходимые приготовления.
Кристиансон, высокий соломенно-белокурый швед с мягкими чертами лица, был самым молодым из нас и единственным, у кого имелись жена и дети: они ждали его возвращения в Стокгольме.
Хансен, правда, отговаривал меня брать его, но именно семейное положение Кристиансона сделало его для меня первым кандидатом: я надеялся, что благодаря ему среди участников сложится более доверительная атмосфера.
Швед отвечал за снаряжение нашей группы из шести человек. Двое других мужчин были норвежцами. Старый грубоватый Вангер исполнял обязанности провиантмейстера и повара, а вспыльчивый Гарпун был охотником и одновременно каюром нашей собачьей упряжки.
На самом деле его звали вовсе не Гарпун, но все обращались к нему по этому прозвищу — вероятно, потому, что он сам так себя называл.
Шестой и последней в нашей группе была молодая женщина — Марит Рагнарсдоттир, профессиональный картограф. Исландка по рождению, она к тому же хорошо знала коварство льда.
Кроме того, Марит выросла с тремя братьями — архитектором, лодочным мастером и подледным ныряльщиком, — и, если верить тому, что рассказывали о ней в Рейкьявике, сама понемногу владела всеми тремя ремеслами.
Мы с Хансеном долго ломали голову над этим путешествием. По нашему плану мы должны были ежедневно проходить по суше двадцать километров. В таком темпе мы могли обогнуть главный остров Шпицбергена чуть меньше чем за три месяца, а это означало марш протяженностью в тысячу семьсот километров.
В расчетах мы намеревались опираться на записи Норденшёльда 1873 года и на приблизительный набросок Фритьофа Нансена 1896 года;