То, что далее описывал Фома Аквинский, было точным воспроизведением зоны Ван-Хансена — такой, какой она существовала на самом деле.
Меня сопровождало непрестанное дуновение ветра, пахнувшее серным дыханием смерти. И вместе с ним — звук взмахов крыльев. Они, а также странное эхо каждого моего движения стали моими неизменными спутниками на пути вниз. Законы мира, казалось, перевернулись. Это был мир зеркального отражения, где все направления менялись местами: верх становился низом, низ — верхом, лево — правом, а право — левом. Даже мысли в моей голове шли вспять, слова текли задом наперёд.
Я находился в пути часы, дни, недели, месяцы, даже годы — так мне казалось. Температура оставалась прежней, воздух — тем же, тьма — неизменной. Ничто не менялось. Меня будто окружала бесконечная вечность. И всякий звук одновременно был и не был — словно тяжёлое чёрное давление, снова и снова проходившее сквозь меня волнами.
Я перебил Мильке. На мой вопрос, не мог ли Фома Аквинский говорить о теневых волнах, профессор покачал головой. Он, кажется, сомневался. При известной доле воображения слова Аквинского, пожалуй, можно было истолковать и так.
Затем он продолжил перевод.
По прошествии эпохи, длившейся эоны, я наконец достиг дна. Горячая вода в дымящихся лужах закручивалась в другую сторону — не так, как я привык видеть в монастыре. Металлические пряжки на моих башмаках будто притягивала чуждая сила. Всё здесь, внизу, было странным.
Я хотел исследовать дальние помещения, но отвратительные совоподобные твари преградили мне путь. За вратами, как я предполагал, томились измученные души, жаждавшие покинуть этот ад и отыскать новые жертвы, чтобы ввергнуть их в смерть и безумие.
Зачем мне было всё это явлено? К чему это видение? Чтобы я рассказал о нём? Но кому? Кто мне поверит? И почему оно было открыто не папе? Почему мне? Быть может, потому, что перед лицом окружавшего меня безумия я не лишился рассудка? Потому, что, несмотря на глубокую веру, оставался человеком науки? Потому, что был исполнен любопытства, деятельной воли и жажды познания?
Тотчас мне стало стыдно за дерзость и гордыню — за то, что я возомнил себя выше прочих монахов обители. И в тот же миг я понял, почему оказался на дне этого ада. Моя душа была в плену, и существовал лишь один выход. Я должен был подниматься наверх, проделать бесконечно долгий путь, ползя вдоль отвесной стены, со стёртыми подушечками пальцев и окровавленными коленями, распластавшись на скале, как паук, наперекор тёмной силе, тянувшей меня вниз.
Глаза мои горели, кровь текла из носа и ушей, кожа стала серой, мозг распадался, я растворялся…
На этом месте слова становились неразборчивыми. Остаток страницы был обуглен. Но услышанного мне было более чем достаточно.
Слова Аквинского звучали так, будто в 1911–1914 годах он был членом нашей экспедиционной группы и пережил — насколько позволял его старинный язык — то же самое, что Хансен, Марит и я, а позднее Лииса, Прем и остальные землепроходцы.
Многое я забыл, многое вытеснил из памяти. Лишь строки на этих немногих страницах вернули страшные воспоминания.
Мильке мягко положил мне руку на плечо.
— С вами всё в порядке?
— Да, спасибо. Уже лучше, — прохрипел я.
В этом фрагменте, написанном чёрными чернилами на пергаменте и насчитывавшем столько сотен лет, всё было изложено с такой подробностью, словно Фома Аквинский собственными глазами видел конец шахты.
В те гнетущие секунды, пока Мильке молча смотрел на меня, я нашёл для себя объяснение этому явлению. Пусть оно звучало крайне пугающе, но после всех этих лет только оно имело смысл.
Теперь я верил, что знаю истину. Мы обнаружили вход в ад, и объяснения этому не было. Эти врата просто существовали. Никто не строил шахту. Она была всегда.
Я с этим смирился.
Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»
ГЛАВА 70
Всего через несколько дней после возвращения из аббатства Мельк я начал этот последний дневник — промозглой зимней ночью, у печи в моей маленькой комнате на одной из венских окраин, где я теперь живу.
Я не знаю, для кого, собственно, всё это записываю: в живых уже не осталось никого, кто мог бы помнить меня, мою экспедицию или мои исследования. По сути, я пишу для себя. Возможно, лишь затем, чтобы провести ясную черту между реальностью и фантазией — и не сойти с ума.
Я полагал, что мой отчёт на этом завершён и всё уже рассказано, но, по-видимому, ошибался. Только вчера в кафе «Меттерних» я прочёл в газете, вставленной в деревянную рамку и предоставленной посетителям кофейни, чрезвычайно любопытную заметку.
Она была напечатана в научном разделе «Нью-Йорк таймс» за прошлую неделю и занимала меньше шестой части страницы. К сожалению, у меня не представилось случая тайком её вырвать, поэтому я перескажу содержание здесь своими словами.
Во время строительных работ была обнаружена шахта, происхождение которой до сих пор остаётся необъяснённым. Её диаметр в точности равен числу пи, и, по-видимому, она отвесно и бесконечно глубоко уходит в землю. Конца её до сих пор не видно. Наука стоит перед загадкой.
Поскольку речь шла не о шахте на Шпицбергене, я решил, что это, возможно, её двойник, который я предполагал найти в Антарктиде. Так сказать, противоположный полюс. Но я ошибся.
Новую шахту обнаружили на Багамах. И тут я вспомнил слова Према. Он рассказывал мне о Елене Блаватской, у которой якобы имелась тайная карта: на ней были обозначены некоторые пещерные входы на Багамах, ведущие в недра Земли. По её словам, подобные туннели и штольни должны были существовать также в Перу и Эквадоре.
Тогда я отмахнулся от этого как от пустой фантазии: ведь если бы такие входы действительно существовали, их давно бы уже нашли, не так ли? Но теперь один из них действительно обнаружили.
По-видимому, входы в эти трёхметровые отверстия были хорошо скрыты или со временем занесены, завалены, заросли до полной неузнаваемости. Во всяком случае, они существовали не только на Шпицбергене и Багамах, но, возможно, и в других местах этого